Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
РОКСАНА

Повесть

Из цикла "Истории Сергея Рыжова"
 
6


С того памятного вечера в кафе (деньги я, разумеется, вернул на следующий день) отношения наши стали теплее и сердечнее, Роксана улыбалась при виде меня, наши разговоры стали откровеннее, и, главное, мы начали регулярно видеться вне стен университета. Мы гуляли по городу, как-то раз снова пошли в кино, причем на сей раз я предусмотрительно выбрал для просмотра эротическую мелодраму, сидели пару раз в недорогих кафешках.

Однажды мы зашли в книжный магазин, где я обратил внимание на продающееся за бесценок собрание сочинений Чехова и сказал об этом Роксане. Слово за слово, мы разговорились о творчестве Антона Павловича, к которому я всегда, признаться, был достаточно равнодушен.
-- По-моему, ему всегда не везло с критиками, -- неожиданно сказала Роксана. - Я еще не видела ни одной по-настоящему интересной книги о чеховской прозе.

Я удивился. В критической литературе о Чехове я, правда, был не силен, но чтоб не было ни одной стоящей книги - такого не могло быть.
-- Почему ты так думаешь?
-- Потому. Прозу Чехова чаще всего интерпретируют абсолютно неправильно.
-- Каждый критик, каждый литературовед имеет право на свою интерпретацию.
-- В том-то и дело, что все они пишут одно и то же. Взять любой рассказ: Да хоть 'Дом с мезонином'. Ты ведь помнишь сюжет?

-- Разумеется.
-- А что пишут об этом рассказе, тоже помнишь?
-- Уже не очень. Да какая разница, что пишут, рассказ, по-моему, абсолютно прозрачный и долго истолковывать там нечего.
-- И в чем, по-твоему, суть?
Я искренне удивился.

-- В несбыточности мечты. 'Где ты, Мисюсь?'
-- Ну да, конечно, -- несколько даже язвительно сказала Роксана.
-- Изложи свою версию, если моя тебя не устраивает.
-- 'Дом с мезонином' -- пародия, -- убежденно сказала Роксана. - Там все пародийно, особенно главный герой. Я ужасно смеялась, когда читала описание его романа с Мисюсь.

Непонятно почему, я почувствовал себя задетым.
-- Что же здесь смешного? - спросил я резче, чем следовало бы. - Он потерял Мисюсь не по своей вине, тут во всем виновата сестра:
-- Он никогда не любил Мисюсь! Он просто играл в любовь, ему нравилось чувствовать себя влюбленным.
-- Как не любил! Перечти Чехова!

-- Сам перечти! Что это за любовь, если он мгновенно смирился с отъездом любимой девушки? Да он сам первый хотел, чтоб все закончилось ничем. Любить сложно, надо что-то делать, появляются проблемы, расходы, женившись на Мисюсь, он нес бы за нее ответственность, как за более слабого человека, а так: -- Роксана пренебрежительно взмахнула рукой. - Развлекся немного, и в кусты.

-- У тебя получается, что он подонок. Действительно, оригинальная интерпретация!

-- Если б подонок! Подонок, мерзавец - это хоть гнусный, но характер, это хоть отрицательная, но энергия. А этот художник - просто ленивый тунеядец, панически боящийся любых трудностей и тем более ответственности: Он не может ни любить, ни ненавидеть.

Что-то во мне напряглось, кровь прилила к щекам. Я никогда не думал, что сугубо литературная дискуссия, да еще о хрестоматийном рассказе, может вызвать такую волну негативных эмоций.

-- У него есть убеждения, он умеет и любить, и ненавидеть. Вспомни, из-за чего он поругался с сестрой Мисюсь, Лидой? Он отстаивал свои взгляды:
-- Он трепался о том, что ему глубоко по барабану, просто от деревенской скуки. Лида - ограниченный сухарь в юбке, но она хоть говорит о том, что ей действительно близко, что имеет отношение к ее жизни. А что ему до сельских школ и аптек?

-- Так что, если я не живу в деревне, я не имею права и слова сказать? Знаешь, если кто и жалок в этом рассказе, то эта малахольная Мисюсь!

-- Она обыкновенная девушка своего времени. К тому же будь у нее побольше характера, она и не посмотрела б на этого художника.

-- А почему ты думаешь, что он ее не любил, а она его любила? Она сама отказывается от своей любви, потому что это будет неприятно сестричке!
-- Из двоих кто-то должен быть сильнее, кто-то должен нести на себе весь груз отношений. Обычно это мужчина.

-- А что он мог сделать в этой ситуации? Приставить Лиде к голове пистолет и потребовать адрес сестры?
-- Можно и без уголовщины, Сережа. Несомненно, мать и Мисюсь переписывались с Лидой. Не так трудно уговорить деревенского почтальона показать письма, приходящие на ее адрес.

-- А если она за письмами ездила в город на почту?
-- Сережа, если есть желание, найдется и способ. Когда человек говорит 'Не могу', в 9 случаях из 10 он говорит 'Не хочу'.

Я промолчал, и разговор перешел на другие темы, но отчего-то от этого спора у меня остался неприятный осадок, возможно, потому, что, как я теперь понимаю, подлинная суть дискуссии имела очень мало отношения к различным интерпретациям 'Дома с мезонином'.


Но так или иначе, общаться с Роксаной было неизменно интересно. При этом она совершенно не походила на патентованных интеллектуалок, рассыпающих блестки остроумия и обожающих цитировать совершенно неведомых тебе авторов, которых, оказывается, со вчерашнего дня надо обязательно знать любому культурному человеку. Не могу также сказать, что мы беседовали на какие-то особо возвышенные темы; до сплетен, правда, не опускались, но и вечных вопросов не решали. Роксане вообще было свойственна одна редкая в женщине черта: ей было совершенно безразлично, кто с кем когда и почему. Мои попытки позлословить на счет наших коллег она мягко отклоняла. Зато она умела слушать, когда я говорил о себе, что, как правило, делает человека необычайно привлекательным в наших глазах. О себе она говорила менее охотно; правда, когда я спрашивал, все же отвечала.

Налет таинственности вместе со спокойной уверенностью придавал обаянию Роксаны романтический оттенок; по крайней мере, так казалось мне. Недостаток информации, не знаю уж, умышленный или случайный, создавал иллюзию тайны. Однажды я признался себе, что, узнай я о том, что Роксана на самом деле свергнутая своим народом королева, скрывающаяся на нашей кафедре под чужими документами, я не сильно бы удивился. Да, да, и такая ахинея приходила мне в голову, не говоря уже о более банальных, но не менее романтических сюжетах. Кстати, как-то Роксана обмолвилась, что по гороскопу она - Рыба, родилась 15 марта, и я, во-первых, искренне пожалел, что не знал об этом раньше, упустив прекрасную возможность сделать ей подарок, а, во-вторых, накупил всякого астрологического чтива, над которым прежде смеялся. Гороскопы в газетах и сегодня вызывают у меня ироническое отношение, я не верю в возможность предсказания судьбы по звездам, но факт остается фактом: характер Роксаны очень походил на классический холодноватый характер Рыб. Иногда мне и впрямь кажется, что она была отделена от окружающих толстым слоем воды и жила по-настоящему где-то там, в своих глубинах, в своем мире.

Что еще можно сказать о тех днях? Пожалуй, лишь отметить скудность предлагаемой мною программы культурного проведения досуга. Но Роксана никогда ни жестом, ни взглядом, не говоря уже о словах, не высказывала неудовольствия подобной программой. Другое дело, что далеко не всегда она одинаково охотно откликалась на мои призывы; не так уж редко в ответ на предложение 'пойти куда-то, погулять', она отвечала холодно и торопливо: 'У меня очень много работы, давай в другой раз'.

Так прошло несколько недель, после чего меня начало напрягать полное отсутствие динамики в наших отношениях.

7


До того хоть черепашьим шагом, но события подвигались вперед, а теперь все превратилось в студень. Я-то четко осознавал, что со мной. Я ее любил, я ее хотел, я скучал без нее, а она? Что чувствовала Роксана?
Иногда мне казалось - когда она улыбалась мне, и узор ее глаз освещался солнечным сиянием - что и я ей по меньшей мере небезразличен. А иногда, когда меня с озабоченным видом посылали подальше, я готов был поклясться, что ей на меня наплевать. Нет, я не спорю, может, у нее действительно было много работы, но ведь тоже самое можно было сказать другим тоном. Все слишком начинало походить на дружбу, и я понял, что надо принимать срочные меры.

Для начала во время очередного променада по парку я поцеловал Роксану, без всякого предупреждения, сам немного волнуясь и оттого очень неловко. Она, конечно, удивленно отшатнулась, сказала:
-- Ты чего? - и пожала плечами, но, к тайной моей радости, все это походило не на искреннее выражение эмоций, а скорее на соблюдение ритуала.
-- Ничего, -- ответил я, -- просто захотелось тебя поцеловать.

Брови Роксаны слегка приподнялись вместе с уголками губ, в глазах мелькнул какой-то огонек. Видно было, что она что-то хочет сказать, но почитает за лучшее промолчать. Мне бы тоже промолчать, но, подзуживаемый каким-то бесом, я начал вытаскивать из нее клешнями непроизнесенные слова:
-- А что? Нет, ты скажи:
-- Ничего.
-- Нет, по-моему, тебе хочется что-то сказать, так скажи, не стесняйся.
-- Да ладно:
-- Я настаиваю. Что, я сделал ошибку? Что-то не так?
-- Все так, -- улыбнулась Роксана. - Просто я подумала, что тебя зовут не Казанова.

Комплимент - если это был комплимент - показался мне довольно сомнительным, и я не стал требовать его истолкования, предпочитая понять слова девушки наиболее выгодным для меня образом. Вероятно, решил я, Роксане надоела моя сдержанность, она хочет того же, что и я, но, следуя устаревшим канонам, не может сказать о том открыто, не рискуя репутацией. Что ж, пришло время принять весь груз ответственности на себя и сделать главный шаг. Я решился пригласить Роксану к себе домой на ужин, благо, целые сутки квартира будет совершенно пуста: бабушка отдыхала в санатории, мать согласилась переночевать у отчима, который был тогда еще только кандидатом в отчимы. Несмотря на все усилия, мне так и не удалось придумать мало-мальски приличный повод: отмечать Первое мая интимным ужином вдвоем глупо, а праздновать окончание работы над второй главой диссертации еще глупее; других же дат не намечалось. Я очень боялся, что Роксана откажется, но она легко согласилась, даже не уточнив, по какому поводу предполагается застолье.

Поскольку в моем спальном районе неопытному человеку так же легко заблудится, как трехлетнему ребенку в пригородном лесу, я встречал Роксану на трамвайной остановке. От остановки к моему дому десять минут ходьбы, и я, чтобы скрыть внезапно поднявшуюся во мне вместе с волнением неловкость, стал что-то рассказывать про наш район. Роксана в этих местах раньше никогда не бывала, и они ей понравились.

-- А тут мило, и так много зелени, -- сказала она, с любопытством оглядываясь по сторонам. Безобразие оставшихся от строек пустырей скрыла ярко-зеленая молодая трава, тоненькие деревца рябины и черемухи уже цвели. На первый взгляд все и впрямь выглядело привлекательно, и я уж не стал говорить ей, во что превращается зеленый рай зимой, в сильные морозы и снегопады.

Обитаю я в стандартной квартире в обычной блочной девятиэтажке, так что последовать примеру короля-Солнце, поражавшего своих гостей и, прежде всего, дам, великолепием Версаля, я при всем желании не мог. Как я не пытался навести марафет на нашу убогую квартирку, все равно ничем нельзя было скрыть настоятельную необходимость ремонта. Особенно скверно выглядела кухня, с порыжелым линолеумом на полу и закоптившимся потолком. Оглядев за час до назначенного времени свое жилище трезвым оком, я решил в кухню Роксану не пускать вовсе, а выпить чаю и съесть торт в гостиной (она же библиотека), в атмосфере интимного полумрака, который позволит скрыть все недостатки интерьера. Конечно, я понимал, что Роксана тоже родилась не во дворце и отслоившимися от стенки обоями, равно как и расшатанными половицами, ее не удивишь, но все же производить впечатление существа, обитающего в каком-то логове, мне не хотелось.

Увидев покрытый скатертью стол, на котором стояли торт, два прибора, бутылка вина, сахарница, заварной чайник, букет нарциссов в хрустальной вазе и две свечки, Роксана выразила что-то вроде приятного удивления. Немного излишне суетясь, я зажег свечи, усадил Роксану и пошел на кухню ставить чайник. Пока вода в чайнике нагревалась, я откупорил вино и с торжественным видом разлил его по бокалам, потом разрезал 'Пражский'? торт.
-- Выпьем за нас, -- предложил я, взяв бокал за талию.
-- Давай сначала поедим сладенького, -- предложила Роксана, потянувшись к торту, кусок которого я тут же положил ей на тарелку.

Торт был свежий и очень вкусный. Съев кусок, я взял себе другой, и тут раздался призывный свист чайника. Роксана ела медленно, когда я запивал чаем вторую порцию, она еще не расправилась с первой. Доев свой кусок торта, Роксана взяла в руки бокал, и, слегка улыбнувшись, сказала:
-- Что ж, пусть будет за нас. Чтоб нам везло.

Я хотел выпить немного по другому поводу, но и от такого тоста отказываться не стал. После торта 'Изабелла' показалась необычайно кислой, и я, чтоб сбить оскомину, тут же взял себе третий кусочек. Перекладывая его в тарелку, я встретился глазами с взглядом Роксаны: в них мелькали ироничные огоньки, моя прожорливость явно ее смешила. Я не стал оправдываться, смешно оправдываться в том, что тебе понравился твой же торт, купленный за твои же деньги, я просто заговорил о другом:

-- Жаль, музыки нет. У меня сломался магнитофон. (Это была правда, еще советский магнитофон, бывший у меня в ту пору, то и дело ломался). Но можно включить телевизор.
-- Зачем? Нет музыки прекрасней тишины.
-- Да? А я думал, ты любишь музыку.
-- Люблю, но иногда лучше без нее. ('Это когда? - судорожно подумал я. - -- Ясно, когда. Ну, ничего, скоро перейдем к главному пункту'). Будь добр, налей мне чаю.
-- Пожалуйста. А торта ты больше не хочешь?
-- Спасибо, пока хватит.

Так мы перебрасывались более-менее бессмысленными репликами какое-то время, потом я налил еще вина. Не знаю, как Роксане, а мне второй бокал ударил в голову. Вдруг показались возмутительным притворством все тысячелетние правила этикета, захотелось встать, подойти к Роксане, расстегнуть ее белую атласную блузку, благо, диван рядом: Вместо этого я принялся показывать Роксане (спросившей, кому принадлежат книги, заполнившие чуть ли не полгостиной), отцовскую библиотеку. Вообще-то библиотека - заслуженная гордость нашей семьи, но сейчас мне хотелось показать ей кое-что совсем другое.

-- Да, редкая книга, -- задумчиво сказала Роксана, держа в руках прижизненное издание Чехова.
-- Про Мисюсь здесь нет, -- засмеялся я. Роксана поставила книгу обратно на полку.
-- Я всегда уважала людей, одержимых собирательством: книголюбов, коллекционеров:
-- А сексуально одержимых? - пошутил я так плоско, что сам покраснел. Роксана ничего не ответила, прошла к балкону, я последовал за ней. Мы вышли на балкон. Снизу доносился аромат цветущих под окнами деревьев и трав, в небе был виден серп молодого месяца.

-- Как здесь хорошо, -- сказала Роксана, повернув ко мне лицо. Я привлек ее к себе и обнял. Она не сопротивлялась, наоборот, обняла меня сама, мы долго и страстно целовались, но когда мы вернулись в комнату и я попытался реализовать свои давнишние мечты и расстегнуть на ней блузку, она оттолкнула меня (именно оттолкнула!) и твердо сказала:
-- Нет.
-- Как нет? -- не понял я. -- Почему нет?
-- Я еще не готова, -- сказала Роксана и поджала нижнюю губу.

Я слегка обозлился и начал настаивать, в результате меня толкнули уже со всей силы (к стыду своему признаюсь, я едва удержался на ногах) и смерили гордым взглядом, полным непередаваемого презрения:
-- Если ты не прекратишь, я уйду.
-- А я не пущу, -- ответил я и тут же пожалел об этом.

-- Что, так припекло? - спросила она таким холодным и уничтожающим тоном, что руки мои непроизвольно сжались в кулаки, как всегда бывает, когда меня унижают. Не удивительно, что я сорвался, да и выпитое, несомненно, сказалось:

-- Я знаю, что ты хочешь показать, -- тяжело дыша, сказал я. - Что я грязное похотливое животное, а ты чистая и возвышенная, да? Тебе это не нужно, конечно! Вам всем это не нужно!
Насколько я был разозлен, настолько Роксана казалась спокойной. Как я ненавидел в эту минуту это ее всегдашнее спокойствие!
-- Я думала, ты умнее.
-- Нет! Я не умнее! Я такой же дурак, как все! Меня динамят, а я ушами хлопаю!
-- В таком тоне я говорить не хочу и не буду, -- с этими словами Роксана пошла к двери, причем немного быстрее, чем следовало бы, демонстрируя ускоренным темпом движений сколь сильно в ней желание немедленно покинуть такого мерзкого и несдержанного субъекта, как я.

-- Уходишь? Уходи! Пожалуйста! Скатертью дорога! - злобно бросил я ей в спину, чувствуя себя очень гадко. Слишком быстр был переход от приятной атмосферы многообещающего застолья к скандалу, истерике и оскорблениям.

В это мгновение мне и впрямь хотелось, чтобы она ушла, но как только хлопнули входные двери, я тут же сорвался и побежал за ней. Я побежал по лестнице, и вдруг вспомнил, что забыл закрыть квартиру. В нашем доме за последний год произошли три квартирные кражи, так что пришлось подняться и запереть дверь. Когда я наконец выскочил на улицу, Роксаны уже не было видно. Куда она подевалась, до сих пор не пойму. Я пошел тем же путем, которым вел ее сюда, иначе она идти не могла, она ведь была здесь впервые и совершенно не знала местности, но догнать ее так и не смог. Роксана буквально растворилась в теплом майском вечере. Тщетно я кружил вокруг трамвайной остановки, напрасно бегал по улицам от остановки. То ли она где-то спряталась, то ли остановила какую-то проезжавшую машину - непонятно.






8


Все развивалось по банальному сценарию: вслед за первыми поцелуями последовала первая ссора, и я не переживал бы так сильно, если бы не причина конфликта. Я оказался в очень неприятном положении, в самой глупой и неблагодарной роли, да к тому же совершенно незаслуженно. Если Роксана не хотела близости, чего было приходить? Смешно предполагать, что она не поняла, на какое продолжение ужина я рассчитываю. Мы не дети, и Роксана меньше всего походила на существо, чья наивность граничит с умственной отсталостью. Если она не хотела такого продолжения, что помешало ей сказать об этом прямо? Или она сознательно (или подсознательно) спровоцировала ситуацию, в которой я оказался чуть ли не насильником и хамом?

Ворочаясь без сна, я, как и положено дряблому интеллигенту, мучительно анализировал психологию другого человека, стремясь понять скрытые мотивы его поступков, вместо того чтобы прилепить с размаху вполне заслуженный ярлык 'динамо', да и захрапеть. Впрочем, мысленно я адресовал Роксане эпитеты и похуже. Прошу понять меня правильно: мной руководила не столько ярость отвергнутого любовника (в конце концов, я достаточно ждал, и мог подождать еще немного), сколько обида незаслуженно обвиненного во всех смертных грехах праведника. И чем темнее становилась ночь, чем дальше я углублялся, как в непроходимые дебри, в хитросплетения чужих мотивов, тем к более странным выводам я приходил. Зачем Роксана спровоцировала эту ситуацию? Она же не могла не видеть, что я меньше всего подхожу на роль злодея, этакого крутого мачо, берущего женщину против ее воли. Но, может, она подсознательно хотела видеть меня именно таким? Возможно, своим двусмысленным поведением она стремилась реализовать один из древнейших архетипов межполовых отношений?

: Когда я изложил свою, рожденную в муках бессонной ночи, версию событий все тому же многоопытному приятелю, он долго и искренне хохотал.
-- Ну, Фрейд, ну, психолог! Ну накрутил на ровном месте! Скрытые мотивы, реализация архетипов: Серега, баба дает, когда хочет. Если не дает, значит, не хочет. Вот и вся психология. Тебя не хотят, значит, не любят.

Простота этой психологии произвела на меня не самое приятное впечатление, и я выдвинул ряд возражений.

-- Сережа, любить и не хотеть, точнее, бояться близости может только девственница. Она что, девочка? Ах да, ты не знаешь:
-- Не знаю наверняка, но не похоже.
-- Ну так что тебе не ясно: она тебя не любит.

Как хорошо укрепленный крепость, подвергшаяся сильному и внезапному штурму, я был поражен, но продолжал упорно сопротивляться:
-- Зачем она тогда вообще пришла ко мне? Зачем со мной встречается?
-- А почему бы ей не встречаться? Поставь себя на ее место: тебя угощают на халяву, развлекают, словом, помогают приятно провести время, так зачем отказываться от удовольствия?

Вспомнив посещение ядовитой 'Лилеи', я сильно усомнился на счет удовольствия, но вслух, разумеется, сказал совсем другое:
-- Ты хочешь сказать, что я для нее развлечение? Приятное времяпровождение и ничего серьезного?
-- Конечно.
-- Она сама предложила мне пойти с ней встречать Новый год! - бросил я на стол если не самую козырную карту, то самое заветное воспоминание.
-- Да ей просто не с кем было пойти, только и всего.

После разговора с приятелем я сполна ощутил то неприятное чувство, каким обычно сопровождается сеанс душевных излияний, заканчивающийся тем, что тебе дают понять, какой ты дурак. Это отвлекло меня от мыслей о Роксане, но ненадолго. Разумеется, я не поверил не единому сказанному мне слову, но черное дело было сделано. Подозрения и сомнения начали всходить на дрожжах мнительности, как хорошо вымешенное тесто. В самом деле, с чего я взял, что Роксана меня любит? Да и вообще, если призадуматься, что она за человек? На какие деньги она живет? На оклад лаборантки комнату снимать не будешь. И почему она лаборантка с высшим образованием, почему не работает в школе, зачем приехала во Львов? 'Так вышло'. С кем вышло, если говорить откровенно? А может: и тут сердце мое болезненно стиснулось от ревности: может, у нее и сейчас кто-то есть? Прежде я гнал от себя эти мысли, а теперь попробовал хладнокровно сопоставить факты.

Положим, у Роксаны есть любовник. Женатый или холостой, но не торопиться жениться. Там отношения неопределенные, и она, видя мое чувство, делает осторожные шаги мне навстречу. Она ничего не обещает, ни о чем конкретном не говорит, просто позволяет себя любить, работая, так сказать, на два фронта - где выгорит. Но меня, в отличие от того человека, она не любит, иначе б не отвергла. Что ж, вполне логично. Как же впустить меня в свою жизнь, если там место уже занято?

Измученный этими мыслями, я явился на кафедру с твердым намерением поговорить откровенно. Но разговора не вышло. Меня просто не замечали, словно я был пустое место, и я лишний раз убедился, как мало я для Роксаны значу. Ее пренебрежение настолько задело меня, что я пошел на школьнический поступок: для виду уйдя и попрощавшись со всеми, затаился у лестницы и стал ее караулить, молясь, чтоб она вышла одна. Когда через час моего терпеливого ожидания она наконец показалась, я выскочил из засады, как барс, подбежал к ней и схватил за руку. Она, разумеется, руку вырвала и посмотрела на меня с холодной иронией.

-- Надо поговорить!
-- О чем?
-- О тебе и обо мне. Или для тебя такой темы не существует? Для тебя все развлечение? Смешно было? Очень смешно?

Роксана хмыкнула.
-- Знаешь, я не завтракала, а уже три. Я есть хочу. Так хочешь поговорить, хорошо, пошли в столовую. Я поем хоть чего-нибудь, а ты поговори.
Я осекся на мгновение, но упрямство взяло верх:
-- Пошли.
В столовой первого уже не было, Роксане пришлось ограничиться вторым - картошкой с котлетой и компотом. Мы сели за пустой стол у окна, и она с аппетитом принялась обедать, а я в который раз ощутил себя набитым дурнем. Сказать мне по-прежнему было что, но бросать в глаза обвинения в коварстве и измене за поеданием роковой женщиной котлеты из хлебного мякиша оказалось решительно невозможно. Уж слишком бросалось в глаза стилистическое несоответствие, вот как если бы Хозе убивал Кармен садовой лопатой по голове во время осенних работ на дачном участке. Вроде похоже - убийство из ревности на природе, но не то, решительно не то.

К компоту я собрался с силами и выдавил из себя:
-- Что произошло?
-- Ничего, -- пожала плечами Роксана. - Чего ты психанул?
Тут история представилась в новом свете: это не мне морочат голову, это я веду себя странно и неэтично.

-- Как чего? - растерялся я. - А ты чего?
-- А что ты думал? - допила компот и отставила мутный стакан Роксана. - Что я тут же разденусь и лягу? Просто так? В благодарность за кусок тортика?
-- Не понял. А ты что, не хочешь? Или хочешь, но не со мной?
-- А, вот что тебе надо, -- насмешливо сказала Роксана. - А я-то думала: Ну, тут ты обратился не по адресу.
-- Предупреждать надо, -- огрызнулся я, на самом деле желая сказать, конечно, совершенно иное.
-- Извини, -- Роксана встала и ушла, а я остался сидеть, начисто проиграв по всем пунктам.

Итак, первая попытка примирения сорвалась, и после амплуа насильника и хама мне дали шанс выступить в роли надоедливого придурка. Так получилось, что в последующую неделю мы виделись почти каждый день в университете, но общение наше перешло на какой-то утомительно-ироничный уровень. Роксана язвила, редко, но метко, я отвечал зачастую менее остроумно и более грубо. От былых задушевных разговоров не осталось и следа.

-- Что, размолвка? - спросил как-то Войтович, без всякой задней мысли, просто так, а я сорвался и ответил хамством:
-- Что, у самого нет личной жизни, так норовишь поковыряться в чужой?
Он только покрутил пальцем у виска, поглядев на меня выпученными глазами.
Я не чувствовал себя виноватым и не хотел унижаться, принося извинения в несуществующем грехе. Среди чувств моих преобладали злость, недоумение, обида и ревность, и мне очень хотелось выплеснуть этот убийственный коктейль в лицо Роксане, задав ей риторический вопрос из знаменитого шекспировского сонета: 'По совести скажи, кого ты любишь?' В ночных моих рефлексиях потихоньку из тьмы неизвестности материализовался образ мифического соперника, умеющего, вероятно, лучше, чем я, найти подход к Роксане, поведение которой в свете этой теории становилось все более понятным. Что может быть естественней, чем невинная игра с двумя игрушками, каждая из которых не подозревает о существовании другой? Отсюда и вечные потепления-похолодания ее отношения ко мне, независимый тон, отстраненность. В конце концов, я вправе потребовать ответа, но, для того чтобы задать роковой вопрос, необходим серьезный разговор, стало быть, любой ценой надо помириться.

Конечно, я жаждал примирения не только для допроса с пристрастием. Я впервые ощутил, что мне ее не хватает, что мне для нормального самочувствия необходимо общение с этим человеком, нужно ее тепло. Стоял май, и каждый день, каждая ночь кричали способным услышать: грешно терять нас, грешно тратить время на что-либо, кроме любви, грешно дуться друг на друга из-за всякой ерунды!

Первым приходит мириться более умный или более слабый, и, побродив пару дней по весеннему городу, я пришел и попросил у Роксаны прощения, наплевав на свою гордость и внутренне готовясь выслушать весь запас ее презрительных реплик. Но - о чудо! - выслушивать ничего не пришлось, наоборот, Роксана, едва услышав мою просьбу о прощении, сама смутилась и начала что-то говорить о том, что и я не прав, и она не права и нам лучше просто забыть этот глупый эпизод. На том и порешили, и помчался домой окрыленный - мне показалось, что не я только в эти майские дни страстно жаждал послать прошлое к черту, исполнившись решимости выбить глаз тому, кто его помянет.

9


После примирения я, как и ожидалось, оказался на седьмом небе счастья, но меня несколько удивила кратковременность пребывания там. Душевная приподнятость длилась часа четыре, от силы пять. То ли пословица, что милые бранятся - только тешатся, безнадежно устарела, то ли у меня все не как у людей, но ставшая уже привычной тяжесть на сердце не только не испарилась, а наоборот, стала ощущаться с большей силой.

Из наших отношений исчезла естественность и спокойная непринужденность. Появился глупый страх сказать или сделать что-то не так и снова все испортить. Я все откладывал тот самый вожделенный разговор 'по душам', опасаясь, с одной стороны, рассердить Роксану своими настойчивыми расспросами, с другой - боясь узнать правду. О злополучном ужине Роксана не вспоминала, и я тоже ничего не говорил.
Я по-прежнему не знал, что у нее ко мне; но хуже всего то, что мои собственные чувства утратили определенность и цельность.

Первым симптомом душевного смятения стал эпизод, настолько ничтожный, что, пожалуй, умнее было бы о нем не вспоминать. Как-то Роксана предложила мне пойти с ней к Ане, и я тут же согласился с таким энтузиазмом, что она посмотрела на меня с легким недоумением, и даже съязвила на счет того, как сильно я жажду увидеть ее подругу. На самом деле на Аню мне было, разумеется, наплевать; мне снова хотелось вернуться в ту волшебную новогоднюю ночь, снова побывать там, где я был так неподдельно счастлив.

Но, как сказал один поэт: 'По несчастью или к счастью, истина проста: никогда не возвращайся в прежние места:' Мы снова ехали на трамвае, но вместо сказочной зимней ночи за немытыми окнами шел серый летний дождик, а зонтики мы почему-то не взяли, и по дороге до Аниного дома изрядно промокли. Сама Аня, встретившая нас на пороге в широкой футболке до колен с какими-то дурацкими Микки-Маусами на груди, показалась мне какой-то поблекшей - может, просто не накрасилась? Квартира по-прежнему наводила на мысль о необходимости ремонта, а чашечки, из которых мы пили кофе, не мешало бы хорошенько помыть с содой. Но дело не в этом, подобная чепуха затронуть меня не могла, задело другое.

Мы сидели втроем на кухне, пили кофе и говорили ни о чем, то есть я теперь не могу восстановить, о чем мы там говорили, зато хорошо помню следующее. Роксана произнесла 'мы с Сережей', не помню, в какой связи, и я уловил взгляд Ани - на нее и на меня. В этом взгляде читалась такая непередаваемая ирония, что я на миг похолодел. Словно Аня знала что-то такое, что превращало все попытки Роксаны представить нас как пару в фарс. Что? Что она могла знать? Что-то из прошлого? Нет, блеснувшее во взгляде Ани чувство было свежим, не застарелые грехи вызвали у нее такое ироническое оживление. Несомненно, то, что она знала, принадлежало сегодняшнему дню, сегодняшней Роксаниной жизни, той ее жизни, о которой я ничего не знал.

И в этой жизни, несомненно, был еще кто-то, помимо меня - только так и можно было истолковать молниеносный иронический взгляд Ани.

Дальнейшие минут десять нашей беседы прошли для меня как под водой. Я плохо понимал, о чем они говорят, сам что-то бормотал невпопад, и все пытался всмотреться в Анины глаза и прочитать там еще что-то интересное. Но ничего я там не углядел, сколько не пытался, глаза были спокойными, а взгляд доброжелательным, как и полагается у радушной хозяйки. Пришлось взять себя в руки и включиться в разговор, а потом вежливо попрощаться и вести себя на обратном пути так, словно ничего не случилось. Я боялся, что Роксана что-то заметит и спросит, а что я могу ответить? Ведь, в сущности, ничего не произошло. Подумаешь, кто-то не так посмотрел! Во-первых, нормальный человек вообще на это не обратит внимания, а во-вторых, где гарантия, что мне вообще не почудилось это ехидное выражение? Ведь ни в беседе, ни во всем ее поведении на
протяжении двух часов не было и намека на что-то подобное!

Ругая себя дураком, патологическим ревнивцем и мнительным психопатом, я вернулся домой и титаническим усилием воли попытался выбросить эту чушь из головы. Однако мысли мне не повиновались и упрямо шли в одном направлении. Да, вполне возможно, у Роксаны кто-то есть. И Аня это знает. Она хорошая подруга и не хочет доставлять подруге неприятностей. К тому же они, похоже, не соперницы и охотятся на разных угодьях. Но прирожденное женское ехидство прорвалось на миг, на долю секунды - хоть во взгляде. И я это заметил. Вот и все. Вопрос лишь в том, что делать дальше.

Очень хотелось устроить сцену ревности, но, назло, не было повода. Вдруг оказалось, что прямо сознаться в своих подозрениях невозможно: слишком убог повод, слишком ничтожны основания. И я промолчал.

:И все-таки я долго буду помнить этот май, с его грозами, осыпающимися под порывами ветра цветущими деревьями, с лужами, в которых плавали белые лепестки и отражался мягкий свет фонарей, с теплом ее рук, с легким прикосновением ее волос, со множеством событий, которые уместились в эти короткие недели, событий, незначительных на посторонний взгляд, но таких важных для меня. Мы ели горячие бутерброды в кафе на Жовтневой, представлявшие собой намазанные паштетом неизвестно из чего и подогретые в духовке куски булки, мы катались на чертовом колесе в Парке культуры и отдыха, с верхней точки которого открывался прекрасный вид на город, мы бродили по городу, взявшись за руки; и сколько раз я возвращался домой совершенно счастливый, в блаженной уверенности, что уж в следующий раз мы точно поговорим обо всем по-настоящему. Разговор, напоминаю, так и не случился; но иногда мне казалось, что не я один имею что сказать и молчу, что и на губах Роксаны замирают и не могут взлететь какие-то слова.

Так и каталась душа моя на невидимых качелях, колеблясь между надеждой и отчаянием, то взмывая к бездонному весеннему небу, то срываясь вниз, к цветущей зеленой земле. И я измучился от этой качелей, и в то же время, как я понимаю теперь, спустя годы, был безумно счастлив, ибо никогда не ощущал с такой силой всю полноту бытия. Мир открылся для меня всем спектром своих красок, а душа познала всю гамму чувств - от болезненной подозрительности до полного доверия, от обожания до насмешки, от отчаяния до безоблачной уверенности в завтрашнем дне.

Все эти переполнявшие меня эмоции я снова попытался выплеснуть на бумагу в поэтической форме. Меня соблазняла мысль внезапно открыть перед Роксаной неожиданную грань своей личности, гордо продемонстрировал ей стихи собственного сочинения. К сожалению, поэтическое начало, жившее во мне, так и не нашло выхода, зато близость лета разожгла воображение заманчивыми мечтами. Я начал представлять, как мы с Роксаной поедем отдыхать вдвоем, как будем втроем - я, она и луна - будем купаться в море и т.д. и т.п. Сама обстановка должна была плавно и ненавязчиво перевести наши отношения в следующие фазу. Я начал усиленно выяснять, каким образом можно претворить мечту в действительность и сколько это будет стоить. Роксане я ничего не говорил, желая преподнести ей сюрприз.

Много раз в сознании моем возникала соблазнительная картина: я вхожу довольный на кафедру с маленьким пакетом в руках. 'Что это?' - спрашивает Роксана. 'Да так, -- говорю я с хитрым видом. - А ты вообще любишь море?' 'Конечно, -- говорит она, -- кто ж его не любит!' 'А представляешь, как классно было бы отдохнуть два месяца где-нибудь под Одессой, позагорать вволю, покупаться, наестся винограда:.' 'Ох, -- скажет она, -- не трави душу!' 'А таранька с холодным пивом. - продолжу я, -- а купание ночью, а катание на водных лыжах:' 'Чего это ты так разошелся? - прищурится она. 'Ничего, -- улыбнусь я. - Так значит, хочешь на море?' 'Ну чего пристал, допустим, да, так то?' 'А то, -- и тут я с ловкостью Кио вынимаю из пакетика билеты и путевки, -- раз так -поехали!'.

С путевками все не вырисовывалось, с деньгами все не вытанцовывалось, я все откладывал наступление столь долго предвкушаемого момента, и в конце концов дождался, что сюрприз преподнесли мне.

10


Случилось это перед закрытием университета на вступительные экзамены (на это время вход в университет перекрывают для всех, кроме членов экзаменационных комиссий и абитуриентов), когда мой будущий отчим вроде уже договорился на счет одной путевки на турбазу 'Ленок' в Очаков и осталось договориться на счет второй. Стоял жаркий, душный полдень - к вечеру разразилась гроза. На кафедре царило предотпускное оживление, без конца хлопали двери, кто-то выходил, кто-то заходил, мой научный руководитель в очередной раз отругал меня и я уже понимал, что если хочу написать диссертацию, придется раздобывать себе другого научного руководителя, кто-то громко говорил по телефону, словом царила маета и суета, усугубляемая царящей за окном духотой. В старинном здании университета жара ощущалась не так сильно, но электрическое, предгрозовое напряжение воздуха чувствовалось и здесь, проявляясь какой-то взвинченностью, торопливостью и бессмысленной двигательной активностью.

Одна Роксана, как всегда, сидевшая за своим столом над кипой очередных бумаг, казалась не утратившей своей обычной уравновешенности. Когда я подошел к ней, она подняла на меня глаза, спокойно улыбнулась, сказала что-то о том, что все сегодня как с ума посходили. Я подхватил тему, предположив, что всему виной приближающаяся гроза. Роксана согласилась со мной, встала, чтобы положить в шкаф какие-то папки, и я услужливо согласился их подержать, пока она открывала дверцу маленьким ключом.

-- Бумаги, одни бумаги, бумажное царство, -- засмеялся я, когда тяжеленные папки упокоились на нижней полке шкафа. - Тебе не надоело?
-- Скоро отдохну, -- ответила Роксана. - С первого числа я в отпуске.
Все мои ночные планы тут же воскресли, но озвучить их я не успел.

-- С первого числа я в отпуске, -- повторила Роксана, пряча какой-то толстенный гроссбух в ящик стола, -- а второго уезжаю в Крым, на два месяца. Здорово, правда?

Это сообщение так поразило меня, что помешало по достоинству оценить последний вопрос Роксаны. Люди встречаются, общаются, между ними как бы что-то есть (именно 'как бы'), и вот такой финт под занавес. 'Я уезжаю, пока, мальчик'. Какие у меня были планы на это лето, никого не интересует.

Разумеется, я молча проглотил пилюлю, пожелал - боюсь, фальшивым голосом - хорошего отдыха, и поторопился уйти, уж слишком погано стало. Мне всегда казалось, что взаимные отношения накладывают взаимные обязательства, хотя бы минимальные, хотя бы такие, при которых о предстоящем отъезде сообщают загодя, а не за три дня. Впрочем, сообщи мне Роксана о своем отъезде за две недели, чтобы изменилось? Не мог же я запретить ей поехать?

Я вышел из прохлады университета на душную, раскаленную улицу, влившись в толпу таких же напряженных, чем-то озабоченных людей. Солнце, беспощадно палившее всю первую половину дня, уже заволокли тучи, закрыли его, как глаз бельмо, и город - а центр Львова находится в котловине, 'в яме' - словно накрыло периной, тяжесть и густота неподвижного воздуха стала ощущаться почти болезненно. Раздраженный, взвинченный, я очень быстро шел, почти бежал неведомо куда, пытаясь убежать от своих злобных мыслей, и остановиться меня заставило только
бешено заколотившееся сердце. Помню, непонятно отчего я еще надел с утра плотную рубашку с длинным рукавом, которая теперь буквально жгла меня, по спине катился пот. Я закатал рукава до локтя, расстегнул две верхних пуговки, но все равно задыхался. И от неудачной одежды, от бессмысленного бега по жаре неизвестно куда, от интонации Роксаны я чувствовал себя последним идиотом. Мне казалось, что именно это я читаю в пристальных недоброжелательных взглядах прохожих - чушь, конечно, но мне хотелось рявкнуть им в лицо 'чего уставились?'

Идти домой не имело смысла, там была б та же тоска, и я пошел в университетскую библиотеку на Драгоманова, в читальный зал, где еще полмесяца тому у меня были отложены кое-какие журналы. В читальном зале народу было немного, библиотекарша быстро выдала мне стопку журналов в потертых обложках, я сел за стол у окна, положил их перед собой, но читать не мог. Меня душили обида, отчаяние, злость. Не в том дело, что она собиралась поехать на море, не предупредив меня заранее, в конце концов, мы не муж и жена. Но я догадывался, я чувствовал, и постепенно эти предчувствия переростали в стопроцентную убежденность - в Крым Роксана поедет не сама. Не сама и не с компанией.

Ночью, уже после грозы, когда я лежал на кровати, подложив руки под голову и в комнату через форточку вплывал свежий ночной воздух, я вспомнил вопрос Роксаны и чуть не застонал от боли. 'Здорово, правда?' - так спрашивают у подружки, приятельницы, случайного знакомого, но так не говорят тому, кого любят. Не 'будешь скучать?' и не 'жаль, что расстаемся', а 'здорово, правда?' Расстаемся на два месяца, я уезжаю греться на солнышке с любовником, мы будем купаться, трахаться и пить молодое крымское вино - здорово, правда? А ты, дурак Сереженька, сиди и жди. Вот я приеду, может, мне захочется свежатинки, и тебе что-то дам. Но скорее всего дырку от бублика, ты у меня не для этого.

Вот той ночью, мысленно матюкаясь и желая ей обгореть до волдырей в первый же день (к чему спустя столько лет пытаться казаться лучше, чем я есть на самом деле?) я и обозвал Роксану шлюхой и попытался уверить себя в том, что так оно и есть.

Разумеется, я был неправ, но рассуждать здраво я был физически неспособен. Второго июля Роксана, надо думать, уехала, а я остался один в душном, пустынном лете. Теперь, вспоминая, я иногда спрашиваю себя, а что помешало мне сделать очень простую вещь: подойти на вокзал за полчаса до отправления поезда да и посмотреть, с кем сядет в вагон Роксана? Достать железнодорожное расписание не сложно, в конце концов, на вокзале есть справочная служба, и не сто же поездов отходили в тот день на Симферополь, скорее всего один. Узнать, на какую платформу прибывает, встать в начале ее и непременно мимо меня прошла б Роксана - или сама, или с компанией, или: Если сама или с компанией, пожелать счастливого пути, если с другим - просто сказать 'прощай', да она и сама б все поняла. Все действительно просто, но ничего подобного я не только не сделал, мне это даже не пришло в голову. И, боюсь, не от отсутствия сообразительности.

Вечная беда неудачливых любовников - паническая боязнь узнать истину.
 
Rambler's Top100 List.ru - каталог ресурсов интернет