Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
РОКСАНА

Повесть

Из цикла "Истории Сергея Рыжова"
 
11


То лето, точнее, два его месяца - июль, август - вспоминаются как один бесконечный (ночь-то в июле всего шесть часов) и пустой (ничего не хотелось и все валилось из рук) день. Острота обиды постепенно притупилась, хотя и не ушла совершенно. Приятели все, как назло, разбежались, разъехались - кто куда. Даже новых книжек не было, перечитывал читанное сто раз, просто так, чтоб хоть чем-то заняться. О работе над диссертацией не было и речи. Родные мои в лице матери и бабушки пытались внести посильный вклад в преодоление хандры путем приобщения меня к общественно-полезному труду: то мне предлагалось помочь в мытье окон, то отнести белье в прачечную, но безуспешно. Я не такой уж тунеядец и вовсе не неряха, но в то лето ничего делать не хотелось.

Я пытался уверить себя, что дело вовсе не в Роксане, что просто выпало какое-то 'дурное' лето и такие периоды хандры бывают с каждым, но в глубине души я знал, что это ложь. Тоска по этой женщине точила меня изнутри, и как я старался о ней не думать, не было дня, чтоб я не вспоминал о ней. А в сущности, если разобраться, что в ней такого? Исполнительная лаборантка с редким именем. Тьху, плюнуть и растереть и забыть и выбросить из головы. Очень полезная и совсем несложная операция - если не любишь.

Как-то в трамвае я случайно познакомился с высокой, спортивного типа девчонкой, представившейся как Лера, и уговорился с ней встретиться еще раз. В принципе, девчонки такого типа, хорошо сложенные, длинноногие, стройные, всегда мне нравились, но, к сожалению, на этот раз подлинным мотивом было не мимолетное увлечение, а желание отомстить. Я шел на свидание с Лерой с твердым желанием затащить ее в постель, не сегодня, так завтра. Встретились мы у фонтана в центре города, теперь там статуя Богоматери, тогда еще был фонтан, пошли вместе неизвестно куда. На Лере были блестящие черные лосины и просторная майка с черно-белым рисунком на груди - писк тогдашней моды, и ей шло. Вообще внешне Лера была очень даже ничего, с короткой стрижкой, подчеркивавшей густоту русых волос, со свежим, румяным лицом, об отличной фигуре я уже упоминал, и на вид ей было не больше двадцати, и смотрела она меня, когда я ей сказал, что я аспирант в университете, снизу вверх, и, похоже, сама была не прочь - ну, не сразу, конечно, а выдержав столь нужную для женской гордости недельную паузу. Для легкого летнего романа это был самый удачный вариант, и, помню, так и подумал, этими словами: 'удачный вариант'.

Несмотря на все это, после первого свидания я больше Лере не позвонил. Звонить бессмысленно и встречаться бессмысленно, если глядя на длинные стройные ноги в лосинах, открытые почти полностью, ты думаешь только о том, не жарко ли ей в этой синтетике, а слушая банальную, но милую болтовню желающей понравиться девочки, только и ждешь, чтобы она заткнулась. И все время, пока мы гуляли, я, сам того не желая, непрерывно сравнивал ее с Роксаной и - честное слово - почти ненавидел за то, что Лера не она. Безумие, конечно, но благодаря этому эпизоду я понял кое-что важное для себя.

Невозможно изменить, когда любишь. Не физически, хотя у особо морально чистоплотных может возникнуть и это препятствие. Ведь что такое измена? Это близость с другой, или с другим, но и обнимая эту другую, ты все равно будешь обнимать ту, единственную, и назовешь в полузабытьи случайную женщину родным, любимым именем, и хоть перетрахай пол-города, все равно в каждой новой подруге ты будешь искать те, незабываемые, любимые-ненавидимые черты. Изменить - уйти, пусть на время, пусть психологически, но ведь от подлинной любви - пока она жива - уйти невозможно, она всегда с тобой, как дыхание. И потом, что это за месть? Если б Роксана любила меня, как я ее, то близость моя с другой женщиной задела б ее, причинила бы боль. А так ей плевать, и в лучшем случае она ощутит холодноватое недоумение: ишь ты, а вроде был влюблен:

К тому же и пытаясь изменить, и проклиная, я продолжал блуждать по тому же замкнутому кругу, который звался Роксаной. Еще помню, пару раз в полнолуние меня снова потянуло к графомании. Мне хотелось выразить в стихах то сложное переплетение чувств, которое я никак не мог сформулировать прозой. Основная идея была такая: он полюбил, но она его не понимает, не понимает его любви, или не хочет понять, и он один, а над головой полная луна: Звучит, конечно, необычайно глупо, но, в общем, основная идея понятна и доступна широким массам. Однако, кое-как разобравшись с содержанием, я позорно спасовал перед формой. Не спасли и попытки писать белым стихом. Единственная польза, которую мне принесли эти упражнения - так это то, что, перечитав конечный результат многочасового труда, я впервые за несколько недель весело расхохотался.

12


Чем ближе становилась осень, тем напряженнее я ожидал новой встречи с Роксаной. Я уже простил ей подлое надругательство над моими мечтами, я устал терзаться, представляя ее с другим, другим, который смог дать ей то, на что у меня не хватило денег и характера. Я намеревался заставить Роксану испытать хоть в малой степени мои мучения, но как же я был счастлив, когда первого сентября увидел Роксану на ее обычном месте!

Похорошевшая, загоревшая, с выгоревшими посветлевшими волосами, какая-то новая и необычайно свежая, она словно еще излучала южное солнце и тепло, и как шла ей простая белая футболка с короткой джинсовой юбочкой! Она так обрадовалась моему появлению, так искренне смотрела мне в глаза, что я смутился и позабыл все приготовленный слова и только и смог выдавить:

- Рад тебя видеть:
- И я тебя, Сережа! Честное слово, я по тебе скучала! Давай выйдем, поболтаем, -- весело предложила Роксана и я, разумеется, подчинился. Не успел я сообразить, как понимать ее 'я по тебе скучала', как по дороге в буфет меня огорошили, причем огорошили во время спуска по лестнице, так что я чуть не упал, перешагнув через две ступеньки сразу:

-- Я себя страшно ругала: надо было предложить тебе отдыхать с нами.
-- Э: Что? С вами? - пробормотал я, едва удержав равновесие. - Ты ведь отдыхала не одна?

-- Ну да, с Мариной. Она меня ждала на базе. Я тебе не говорила про Марину? Мы с ней учились в пединституте. Ее: не знаю, как это: зять, что ли? короче, муж сестры завбазой в Феодосии, и мы там пристроились: она - поварихой, я - помощницей. База студенческая, народ неприхотливый, лопали все, что мы варили, аж за ушами трещало. В общем, мы и денег заработали, и загорали, и накупались, а винограда наелись - на всю зиму.

Я слушал и чувствовал, как покрываюсь красными пятнами.

-- Но что самое обидное, там был нужен человек, -- жизнерадостно продолжала Роксана, -- то есть не на турбазу, а там рядом есть пионерлагерь, и там нужны были позарез вожатые.

-- Разве сейчас есть пионеры? - только и нашелся спросить я.
-- Ну, раньше там были детишки с галстуками, теперь без галстуков, но лагерь этот функционирует по-прежнему. Конечно, ставка у вожатого не ах, но бесплатная крыша, кормежка и море новых ощущений. Я хотела тебе позвонить, но забыла записную книжку. Жаль, не помню твой номер. Представляешь, номер кафедры помню, а твой нет.

-- Кафедра тебе важнее меня, -- пробормотал я. Роксана рассмеялась.
-- Ох, к бумагам мог бы меня не ревновать.
-- Я не ревную, -- сбрехал я и заказал два кофе (беседуя, мы уже добрались до буфета). - Но ты могла бы меня предупредить заранее, а то огорошила меня в последний день: 'я уезжаю!' И никаких подробностей:

-- Разве я тебе не говорила? - удивилась Роксана. - Не может быть:
-- Ты мне сказала, что едешь в Крым на два месяца - и все.
-- Ну да, правильно.
-- Но ты не говорила, что будешь отдыхать с подругой, что будешь подрабатывать поварихой:

-- Да ну, я всем рассказывала, что ты! Я так всем хвасталась, какая я хитрая, неужели я тебе ничего не сказала: -- несколько протянула Роксана. - Как же так: -- в голосе ее послышалось искреннее недоумение. - Я тебе хотела сказать первому, -- добавила она уже менее искренно. - Не может быть, -- -- Сережа, -- сказала она твердо. - Я сказала тебе, а ты забыл.

-- Видно, так хотела сказать, что приняла желание за свершившийся факт. Так бывает, -- вяло подхватил я, не имея, впрочем, особого желания заниматься психологическими изысками.
-- Нет, со мной так не бывает, -- начала настаивать Роксана, -- это ты забыл. Значит, не слишком прислушиваешься к тому, что я говорю.

Вот стрелку и перевели на меня. Спор потерял всякий смысл, как, впрочем, и точное установление истины по данному вопросу.

Главному факту - что Роксана два месяца совмещала приятное с полезным, загорая как отдыхающая и парясь у плиты как повариха на какой-то вшивой турбазе, я поверил безоговорочно. А вот на счет моего информирования дело, видимо, обстояло так: Роксана и впрямь сказала всем, кроме меня; может, действительно приняла желаемое за свершившееся, и спохватилась только сейчас. Признаться в этом ей было неловко, и она начала спорить. А может, и впрямь забыла.

В последующие несколько дней после приезда (а приехала она во Львов 31-го августа) Роксана была буквально переполнена летними впечатлениями и пестрый и бурный их поток изливался на всех желающих слушать. Разумеется, мои уши неизменно были к ее услугам, и я по два-три раза выслушал подробные рассказы о чудесной погоде, о том, как заплывали за буек, как катались на водных лыжах, как однажды Роксана с подружкой пересолили суп, потому что солили не попробовав, и спешно спасали его, разбавив водой, так что вместо 'супа вкуса моря', как изящно выразилась рассказчица, получился 'суп-бурда', о том, как кто-то напоролся в море на ядовитую медузу и распух и т.д. и т.п. Я слушал и параллельно занимался легким самобичеванием, укоряя себя в эгоизме. Ну почему вместо того, чтобы радоваться за Роксану, которая так увлекательно провела отпуск, я все время думаю о собственном бездарно потраченном лете? Почему у меня из головы не идет мысль, что обо мне она даже не вспоминала, а я-то, дурак, все время думал только о ней?

Роксана с юмором и массой забавных деталей рассказывала мне мои собственные мечты, и я не мог разделить ее веселости, потому что мои мечты так и остались мечтами.

-- А ты как провел лето? - спросила она, и я честно ответил:
-- Плохо. Сидел в городе.
-- Да, жаль, что у меня не было твоего телефона, -- довольно равнодушным голосом (или мне так казалось?) отозвалась Роксана и больше эта тема не возникала. 'В самом деле, кого интересует, как такой малоинтересный субъект, как я, провел свой отпуск', -- прокомментировал я мысленно и вновь упрекнул себя, на сей раз в занудстве.

И в самом деле, говоря метафорически, сорняки сомнений и ревности в моей душе начали губить цветы любви (фу, какая гадкая красивость). Я больше переживал и размышлял, чем делал, и неудивительно, что отношения наши продвигались так медленно. Энергия Роксаны, подзарядившейся от моря и солнца, на какое-то время словно передалась мне, и все захотелось начать по-новому. Отбросить недомолвки, подозрения, рефлексии, говорить о своих чувствах прямо и откровенно, не стесняться выражать их, спрашивать о том, что хочешь узнать и настаивать на ответе, не страшась при этом и собственной предельной откровенности. Вот подойти и сказать прямо: 'Я тебя люблю, я тебя хочу, и я устал ждать. Я измучился. Обними меня - или оттолкни, но уже навсегда'. И она, скорее всего, обнимет меня и скажет: 'Я тоже тебя люблю' или что-то близкое по теме.

Но отношения между людьми -- как некий металл, застывающий в определенной форме. Когда металл разогрет, ему можно придать любую форму, но вот он остыл, и изменить что-либо невозможно. Единственный способ - заново разогреть металл, снова его расплавить, и придать ему новую форму. Но, чтобы накалить отношения до точки кипения, нужен повод. Повода все не представлялось.

К тому же, как бывает, новый учебный год принес вместе с белесым осенним туманом по утрам и на закате новые хлопоты и обязанности. Мой горячо любимый научный руководитель профессор Красюк преподнес мне первый приятный сюрприз за все время нашего сотрудничества: так же угрюмо, как все остальное, он сообщил мне, что перебирается в Киев.

- Вы же не будете ездить туда-сюда? - презрительно бросил он мне, подразумевая, что истинный ученый ради общения с таким светильником разума, как он, стал бы ежемесячно ездить из Львова не только в Киев, но даже в Тимбукту и Лас-Пальмас. Разумеется, я тут же подтвердил его плохое обо мне мнение:
- Нет. Не буду.
- Тогда ищите другого научного руководителя, -- бросил он мне и удалился.

В принципе, замена научного руководителя не столь уж сложная вещь и встречается не так уж редко, но пока я уговаривал Шаромыжникова, пока он говорил с завкафедрой, пока оформляли бумаги, пришлось побегать. Крайне некстати в этот момент на меня свалилось проведение практических занятий у 4-го курса - опять-таки ничего сложного, но именно сейчас это было некстати. Но всей этой суетой я все-таки мысленно отметил день годовщины нашей первой встречи с Роксаной. Мне казалось, что только я разберусь с неотложными делами и соберусь с силами, наша повесть начнется с чистого листа. И ничего не подсказывало мне, что последняя ее страница уже близка.

13


Самая печальная часть повести, как водится, началась с ерунды. Наш завкафедрой учредил ежемесячные научные семинары. Суть их состояла в том, что высокочтимые ученые мужи, дамы и девы (включая аспирантов и соискателей) собирались вместе, дабы прослушать доклад своего сочлена, который потом обсуждался. Нужно ли говорить, что новость эта была встречена всем составом кафедры с неподдельной радостью, и чтобы радость эта не остывала, помимо вывешивания объявлений о предстоящем пиршестве духа приказано было лаборанткам обзванивать всех накануне семинара, чтобы никто не мог сослаться на неведение и не явиться. Первое заседание семинара прошло увлекательно: слушали доклад ассистента Скорлупко об античной тематике в творчестве Сартра. На втором, как я узнал с опозданием, соискатель Петелько поведал массам о традициях готического романа в современной английской прозе. Тема интересная и я с удовольствием поделился бы полученными знаниями, но увы - мне не довелось услышать доклад. Я пришел на кафедру с опозданием ровно на сутки.

Едва переступив порог, я оказался в эпицентре неприятностей. Перед завкафедрой со сложным выражением лица стояла Эмилия Марковна, а у своего стола замерла Роксана. Увидев меня, завкафедрой рявкнул:

- Рыжов! Почему вы не пришли на семинар? Вам что, не звонили?
Я растерялся и сказал правду:
Нет, никто.

Еще не угас в воздухе последний звук моих слов, а я уже увидел отчаянные глаза Роксаны, делавшей какие-то знаки рукой, и вспомнил, что обзванивать участников семинара поручено было именно лаборанткам. Но мне действительно никто не звонил. Накануне я весь день сидел дома, пытался что-то написать по диссертации, и по телефону никто не говорил. Но, разумеется, сообрази я сразу, что подставляю Роксану, я бы ответил совершенно иначе.

- Вот, и мне никто не звонил, -- радостно сообщила Эмилия Марковна, уцепившаяся за мои слова, как за соломинку. И без того ярко раскрашенное от природы лицо завкафедрой побагровело.

Близился один из обычных его заскоков. Припадки эти, или заскоки, называй как угодно, отличались полным отсутствием систематичности: бывало, месяц-другой проходило все спокойно, бывало, накатывало каждые два дня. Единственным отрадным моментом было то, что они крайне редко длились более получаса. Когда на него находило, завкафедрой нес всякую чушь, за которую никогда впоследствии не извинялся (правда, извинения вообще не были его коронным жанром). Этот раз был не хуже и не лучше других, но на сей раз поток чуши излился на Роксану:

- Я вам что говорил? Я вам говорил звонить!
- Я звонила, -- тихо, но твердо ответила Роксана, чем только подлила масла в огонь. Знаю по себе - в таких случаях лучше не возражать и изображать искреннее раскаяние.

- Кому вы звонили? Своим кавалерам?! Вы обязаны были проинформировать членов кафедры, если уж не удосужились вывесить объявление!
Ах, объявление тоже не вывесили, значит, концерт грозил затянуться надолго. Конечно, преступления Роксаны были ужасны и заслуживали самого сурового разноса.
- Что это вам, игрушки?! Вы здесь для того, чтобы работать, а не развлекаться! И так никогда на кафедру не дозвонишься, вечно кто-то висит на телефоне!
Я стоял, как дурак, перед дверью, не решаясь пройти вперед (для этого требовалось отодвинуть тушу завкафедрой) и глядя на медленно краснеющее лицо Роксаны. Эмилия Марковна за сценой экзекуции предпочла наблюдать сидя; на лице ее было написано искреннее удовольствие.
- Почему вы не обзвонили!:
- Я обзвонила:
- Вы плохо выполняете свои обязанности и вместо того, чтобы извиниться, еще оправдываетесь! Плевал я на ваши оправдания! Меня не интересует, почему вы не сделали, мне надо, чтоб все было сделано! Чтоб в следующий раз все присутствовали на семинаре! - выдал последнюю порцию глупостей завкафедрой и убрался к себе в кабинет. Роксана с изменившимся лицом молча села за свой стол и стала дрожащими руками перебирать какие-то бумажки. Посидев так минуту, она резко встала и вышла, не глядя на меня.

Вернулась она минут через десять, внешне немного успокоившись, но мне показалось, что она плакала - веки и кончик носа слегка покраснели. По-прежнему ни на кого не глядя, Роксана села за свой стол и, вернулась к тому, чем, видимо, занималась до появления завкафедрой - стала что-то печатать. Я подошел к ней и тихо сказал:

- Не огорчайся, просто черная полоса.
На меня взглянули так, что я попятился:
- Мало удовольствия? Еще хочешь поиздеваться? - прошептала Роксана, и добавила громко:
- Извините, аспирант, я занята.

Эмилия Марковна довольно захихикала. Кому-кому, а ей сегодня повезло с бесплатными удовольствиями.

Я понял, что в происшедшем виновным считают меня, и отошел. Роксана даже не заметила, что я утешил ее ее же словами, теми, которые она сказала мне во время нашего первого разговора. Тогда я чувствовал себя примерно также, как она сегодня, и что же? То, что применительно к другому человеку кажется пустяковой неприятностью, по отношению к себе видится вселенской трагедией, драмой. И теперь я не считаю себя виновным в том, что случилось, да и что случилось-то? Ну, наорал старый психопат. Когда это со мной случилось в первый раз, я испугался, тем более, что тогда я был всего лишь студентом, но меня быстро успокоили, пояснив, что он через пять минут не помнит, что кричал и это никогда не имеет последствий. Ну, почти никогда, и эпизод с Роксаной к этим исключениям не относится.

Повинен я лишь в недостаточной сообразительности, но это не новость. Да и скажи я, что она звонила, все равно он бы начал орать, он не мог не наорать, это было ясно. Правда, орали бы на меня, отчего не пришел, если предупредили. Я вообще-то не против был лечь грудью на амбразуру дота, но любой подвиг требует хотя бы минимальной подготовки, меня же застали врасплох. Или, может, она ожидала, что я ринусь на завкафедрой, как странствующий рыцарь на ветряные мельницы, и скажу ему что-то вроде 'Не смейте так разговаривать с девушкой?' Не говоря уже о том, что я не имел никакого права защищать Роксану (и впрямь, а кто я ей?), не говоря уже о том, что это не принесло бы никакого положительного эффекта, подобная эскапада действительно имела бы последствия, и прежде всего для меня. Но я не сторонник бессмысленных конфликтов, тем более - будем искренни - мне действительно никто не звонил.

Конечно, если б я знал, как близка развязка нелепого, медленного романа, как скоро настанет последний день, я повел бы себя иначе.

До конца дня Роксана со мной не разговаривала, и назавтра тоже. Я расстроился, но не очень - это была уже не первая ссора, и я начинал привыкать к ним. На третий день она обратилась ко мне с каким-то пустяковым вопросом, и я тихонько обрадовался - лед начал таять. К сожалению, активно следить за этим увлекательным процессом мне помешал банальный насморк. Глядя на свой распухший нос, из которого ежеминутно извергались мерзопакостные потоки, я счел за лучшее посидеть денька два дома, благо такая возможность была. Не помню, чем я занимался и о чем думал; помню лишь, что когда я в пятницу пришел на кафедру, Роксаны там не было.

С нашего последнего короткого обмена ничего не значащими репликами прошла целая неделя, прежде чем мы увиделись снова. Беглый взгляд убедил меня в том, что во внешности Роксаны не произошло никаких перемен, за исключением новой помады более яркого, чем обычно, оттенка. Лицо ее было спокойно, как обычно, а взгляд озабочен, возможно, по поводу очередной бумаги, которую она печатала. Я хотел было подойти и что-нибудь сказать, но Роксана казалась такой занятой, а народу на кафедре было так много, что я решил подойти после пары.

После пары, к моей досаде, кафедральная аудитория уменьшилась ровно на одного человека: за лаборантским столом никого не было. Все остальные сидели за своими столами и оживленно беседовали о чем-то; тему общей беседы я не помню, но помню, что у меня начала болеть голова. Куртка Роксаны висела на вешалке, стало быть, далеко она не ушла, и это придало мне сил ждать ее. Я ждал полчаса, сорок минут, час - и в конце концов не выдержал.

Я вышел из университета в самом подавленном состоянии духа. В мире царила злая, ледяная осень, совсем не похожая на прошлогоднюю. Холодный резкий ветер обжигал лицо и перехватывал дыхание. Невольно я закашлялся, поправил шарф, тщательнее прикрывая горло. Все вокруг, казалось, говорило: лето не просто закончилось, лето закончилось навсегда. И каково же было мое удивление, когда возле цветочного киоска меня неожиданно окликнул знакомый голос:

- Сережа:
Я оглянулся и увидел Роксану в наскоро наброшенной куртке, без шарфа, без шапки. Холодный ветер безжалостно трепал ее русые волосы, лицо покраснело - от ветра или от чего-то другого?

Впервые она бежала за мной, а не я за ней; но, как ни странно, я не ощутил торжества, вообще ничего не ощутил, кроме недоумения.
- Знаешь, я хотела тебе давно сказать, - с необычной торопливостью проговорила она, приблизившись, - но все не получалось. Знаешь, так все нелепо вышло:А ведь мы могли бы быть счастливы, Сережа: Если бы ты:
Тут по лицу Роксаны вдруг пробежала тень, и, прежде чем я до конца понял, что происходит, она махнула рукой и быстро отошла, почти отбежала, и лишь ветер донес слова - или мне померещилось?
- А ведь был момент, когда я тебя любила:

Она исчезла в толпе так быстро, словно со мной только что говорило наваждение, призрак, а не живой человек. Я, разумеется, кинулся за ней, как ни останавливал меня злой ветер. Первым делом я заглянул на кафедру (а куда еще было ей идти?), но Роксаны там не было, и, что важнее, куртка ее больше не висела на вешалке. Значит, она ушла, и я снова бросился на улицу, не зная, куда бежать и что делать? Бесцельно покружив по прилегающим к университету улицам, я в конце концов рассудил здраво. Если это попытка примирения - а как еще можно истолковать ее слова? - то торопиться нечего. Наоборот, нужно подойти к делу спокойно и продуманно, и сделать адекватный шаг навстречу. Например, пригласить ее в ресторан.

Наконец-то я действовал не как мальчик, а как муж: занял деньги, выбрал ресторан, даже зашел и предварительно просмотрел меню. Через день, когда Роксана должна была работать во вторую смену, тщательно выбритый и надушенный одеколоном, явился я около шести вечера на кафедру. Цветы я решил не брать, но зато прихватил с собой смешного плюшевого ежика (подарок с намеком). Открывая дверь, я был стопроцентно уверен, что сейчас увижу Роксану, но за лаборантским столом сидела Катерина.

- А где Роксана? - я так растерялся, что забыл поздороваться. - А что, она заболела?
Катерина подняла голову:
- А что, ты разве не знаешь? Роксана уехала в Киев вчера вечером. Так внезапно уволилась: (Понизив голос.) Наш зав даже спрашивал, не обидел ли он ее чем-то, не хотел отпускать: Она его уговорила, вчера был отходняк, так, распили бутылку сухого:

14


Из университета я бросился к единственному человеку, способному, как казалось, помочь мне. Я ухватился за Аню как за палочку-выручалочку, ибо все еще не верил в окончательность происшедшего. Накал эмоций был таков, что я, вместо того чтобы спокойно сесть на трамвай, остановил какую-то попутную машину и все подгонял седоусого водилу. Помню, как бешено колотилось сердце. До подъезда Ани я бежал, звонок нажал с такой силой, что представшая предо мной растрепанная пожилая женщина в цветастом халате чуть ли не закричала:

- Что случилось? Что вам надо?
Я на миг замер, недоуменно глядя на пожилую женщину, не понимая, почему дверь открыла она, а не Аня.
- Что вам надо?! - уже тревожно спросила женщина, готовясь захлопнуть дверь перед моим носом.

- Извините, -- пробормотал я, -- мне надо срочно видеть Аню. Ведь Аня здесь живет? - испугался я, вообразив, что и эта куда-то исчезла.
- Здесь, -- недовольно сказала женщина, -- но ее нет, она на работе. А вы, собственно, кто?
- Я: Я: Я знакомый: (В самом деле, а кто я Ане?) А когда она будет?
- Не знаю, -- пожала плечами женщина, -- может, в пол-девятого, может, в девять:

Я глянул на часы: было пятнадцать минут восьмого. Видимо, лицо мое приняло столь несчастное выражение, что женщина (как оказалось впоследствии, это была Анина мама) пожалела меня и сказала более мягким тоном:
- У вас что, что-то случилось?
- Да, -- честно сознался я. - Я срочно должен поговорить с Аней, это очень важно.

- Ну, если так важно, я могу позвонить ей на работу и сказать, что вы пришли: Как вас зовут, кстати?
- Сергей Рыжов. Я, собственно, друг не Ани: Я друг Роксаны:
- Рок-са-ны: -- протянула женщина с непонятной интонацией.
- Да, да, это Анина подруга:
- Хорошо, подождите здесь, ладно? Не обижайтесь, я ведь вас не знаю: Я сейчас позвоню ей:

Дверь закрылась. Дважды я был в этой квартире, а в третий раз меня не пустили, и я остался стоять перед дверью, как докучливый проситель, как просящий подаяние скиталец. Ждал пришлось так долго, что я начал подумывать, не позвонить ли мне снова в дверь. Но тут послышались шаги, дверь снова распахнулась:

- Знаете что, Сергей, Аня сказала, что она задержится, куда-то идет после работы, но если у вас горит и вы уже в нашем районе, то можете подойти к ней. 8-е почтовое отделение, это от нас недалеко:

Оказывается, Аня работала на почте. Вот уж никогда б не подумал. Наш разговор, от которого я ждал так много, происходил в помещении почтового отделения, за столом, на котором в навеки пересохших, как реки Сахары, чернильницах, торчали бесполезные ручки. Не глядя на меня, Аня сообщила мне то, что я уже знал:

- Она вчера уехала вечерним в Киев. Странно, что тебе не сказала.
- А ты не знаешь, почему? - с решимостью отчаяния спросил я. - Почему не сказала?
- Откуда я могу знать? - равнодушно-удивленно повела плечами Аня. -Откуда я могу знать, что у нее на уме:

- А ты ее давно знала?
- Да нет, не очень: Знаешь, мы здесь и познакомились, на почте. Ей пересылали какие-то ее вещи, книжки: Она тогда только приехала во Львов и снимала комнату здесь рядом: А что, разве это имеет какое-то значение?
- Не знаю. - я опустил голову. - Я просто думал:

А что я думал? В глубине души жила абсурдная надежда, что Аня поможет мне как-то вернуть Роксану (а может, она еще не уехала?). Но сейчас, глядя на усталое лицо постороннего человека, на ее грязновато-белый мешковатый свитер со скатавшейся в катышки шерстью, слыша дуэт из дребезжащего голоса старухи, не понимавшей, как правильно написать адрес на бандероли, и басовитого голоса приемщицы в синем халате, я понял, что надеялся напрасно.

- А к кому она поехала в Киев? - пересохшими губами спросил я. - У нее там кто-то есть?
- Не знаю, -- также не глядя в глаза (но почему не глядя?) ответила Аня. - Честное слово, не знаю. Ты же знаешь, какая она всегда была скрытная.

- Как, и она совсем ничего не сказала? Не может быть.
Мгновение Аня задумчиво смотрела на меня, словно раздумывая, стоит ли говорить, потом вздохнула.
- Честное слово, я не в курсе. Она там какую-то работу нашла:
- Как, сидя во Львове, можно найти работу в Киеве?
- Ну не знаю я, Сережа, не знаю, может, ей нашли. Она говорила, что ей ваш универ надоел до чертиков. Для меня самой это было неожиданностью. То есть планы переехать в Киев у нее были давно, просто все произошло как-то внезапно:
- А адрес она оставила?

Аня покачала головой.
- Обещала звонить, может, напишет:

Здесь из недр почтового отделения в зал вышла дородная тетя с крашеными в белый цвет и уложенными в высокую прическу кудрями, чья уверенная повадка изобличала в ней местное начальство. Увидев ее, Аня оживилась и сказала в другом темпе, скороговоркой (до того все слова она произносила медленно и как бы нехотя):

- Ой, это наша начальница, как бы она мне не сделала нагоняй, что тут сижу, все, я должна идти, извини, если еще какие-то вопросы, ты звони, пока.

Никогда еще не видел, чтоб появление начальства вызывало такую радость у подчиненных. Аня вскочила так быстро и с таким облегчением на лице, что я понял: если человек так радуется прекращению неприятного разговора, что готов идти работать, значит, продолжение его бессмысленно.

Судя по опустошенности, с которой я ушел, я действительно надеялся, что еще не все потеряно и Роксана не уехала. Я был настолько подавлен и разбит, что задал себе вопрос о степени правдивости Ани лишь спустя сутки и, поразмыслив, пришел к выводу, что мне, конечно же, сказали не всю правду. Может, Аня и не знала киевского адреса Роксаны, но об обстоятельствах ее переезда ей было явно известно куда больше, чем она выдавила из себя. Чувство солидарности оказалось сильнее сочувствия - если только она его испытывала его, это сочувствие. Возможно и то, что я просто крайне неумело взялся за дело. Возможно.

После разговора с Аней пришла большая пустота, которая приходит после исчезновения последней надежды. Впрочем, нет, самая последняя, самая нелепая надежда еще трепыхалась: а вдруг напишет, вдруг позвонит? Мне было плохо, стало еще хуже, но опустим картину страданий и терзаний человека, потерявшего женщину, которую он любил; при наличии минимального жизненного опыта ее может нарисовать каждый.


15


Даже и теперь, когда я думаю о неожиданном отъезде Роксаны, мне порой кажется, что во всем этом присутствует некий детективный элемент. Почему она уехала так внезапно? Почему не оставила адреса? Как-то года два спустя после отъезда Роксаны я случайно встретил Аню, ставшую жгучей брюнеткой. Разумеется, чуть ли не со второго слова я спросил, имеет ли она какие-либо вести от Роксаны. Аня покачала головой. 'Только раз к Новому году открытку прислала. И все'. 'А обратный адрес?' 'Абонентский ящик'. По моей настойчивой просьбе Аня напрягла память и вспомнила содержание открытки максимально близко к тексту. Увы, в нем не было ничего такого, что помогло бы мне напасть на след Роксаны или хотя бы понять ее самое. Кроме поздравлений и пожеланий в открытке содержался минимум информации об отправительнице: здорова, работает, работой довольна, коллектив хороший, снимает квартиру недорого, все даже лучше, чем ожидала. 'Что за работа?' - спросил я. Аня пожала плечами. 'Помнишь, когда я приходил к тебе после ее отъезда, ты говорила, что она тебе говорила про какой-то институт:' - попытался я ухватиться за кончик нитки. Аня развела руками: 'Может, и институт:' Судя по всему, судьба бывшей приятельницы интересовала ее куда меньше, чем меня. Обменявшись еще несколькими не имеющими отношения к Роксане словами, мы расстались.

Иногда мне кажется, что сведения из открытки делают отъезд Роксаны более загадочным, а иногда все представляется банальным до пошлости: в Киеве у нее все это время был любовник, который и помог ей найти работу и помогает (финансово) снимать квартиру. Внезапный отъезд объясняется очень просто: Роксана не хотела увольняться из университета, пока на новом месте все не будет решено окончательно. Адрес она просто не могла оставить, поскольку не знала, где снимет квартиру; теми же постоянными переездами и объясняется абонентский ящик на открытке. И уж совсем ничего таинственного нет в прекращении общения с Аней: новые друзья, новые заботы, новая жизнь:О том, почему не пишут мне, я себя не спрашивал - все было ясно.

Я не спросил у Ани номер абонентского ящика, прежде всего потому, что так и не смог при всем желании представить, что я могу ей написать. Спустя два года все, что мне хотелось сказать ей сразу после отъезда, перегорело и стало пеплом. Была у меня, конечно, мысль разыскать Роксану, и я даже мысленно прикидывал, как это можно сделать. Но, помимо крайне малых шансов на успех, помимо значительных расходов (ясно, что искать человека в Киеве из Львова невозможно, придется ехать туда на неопределенное время), меня останавливала ощутимая бессмысленность этого шага: ну, приеду, ну, найду: И что дальше? В лучшем случае мне еще раз скажут несколько дружеских слов, в худшем - я увижу своими глазами, как хорошо ей живется с другим.

Мой ушлый приятель, которому я спустя полгода поведал в общих чертах печальный финал своего романа с некоторыми комментариями ('Я так и не смог понять ее, раскрыть ее тайну'), в ответ посмотрел на меня, как на лунатика:
- Какую тайну, Серега? Тайна была в твоей голове, а не в ней. Ты идеализировал на ровном месте совершенно заурядную девочку. Таких двенадцать на дюжину.
- Ты ее не знал, как ты можешь судить?
- Да мне и знать ее не надо, я таких имел пачками.

Я оскорбился, поссорился с ним и до сего дня не здороваюсь. Глупость, конечно. Ведь оскорбительным был тон, развязно-удалой, но не суть. Позже, в ночных разговорах с собой, я как-то признался, что он не так уж и не прав. С того дня, как я услышал экзотическое имя Роксаны, я принялся наделять ее носительницу его столь же экзотическими свойствами. И не подсознательным ли стремлением сохранить иллюзии объясняется мое нежелание узнать всю правду о Роксаниной жизни? Может быть. Может быть, я идеализировал довольно заурядного человека. Но ведь идеализация неотделима от любви, и однажды я говорил об этом Роксане.

- Чтобы любить женщину, мужчина должен ставить ее на пьедестал, преклоняться. В ней должна быть некая тайна. Любовь - идеализация человека.
- Ничего подобного. Какая идеализация? В том-то и есть чудо любви, что вдруг незнакомый человек вдруг становится понятен тебе до конца. Ты все о нем знаешь, чувствуешь, видишь его насквозь.
Этот спор, как все споры, не окончился ничем.

Мы так и не сумели понять друг друга. Было что-то столь хрупкое было в наших отношениях, что-то нежнее оранжерейного цветка, который вянет от одного дуновения ветра. Верю, что Роксана говорила искренне: был миг, когда мы могли полюбить: когда мы любили друг друга, не зная об этом. Миг - это очень мало, легко разминуться.

:Светлый апрельский вечер, она на одной стороне улицы, я на другой, она машет рукой, и между нами по узкой улочке со звоном проезжает трамвай, на целую минуту скрывающий меня от нее, и не могу дождаться, когда он проедет, и вот проехал, я вновь вижу ее и знаю - этот миг никогда не повторится. Время замерло на миг, застыло, и я снова там, в том апреле, на узкой улочке, где дорога вымощена булыжником, и на другой стороне улицы стоит девочка в зеленом плаще и улыбаясь, смотрит на меня, и между нами проносится трамвай, и сердце снова сжимается - потому что я знаю: этот никогда не повторится.

Вот, собственно, и все. Прошло одиннадцать лет, и смешно было бы думать, что все эти годы я жил одним воспоминанием. Но как-то пару лет тому, тяжело заболев и устав от вынужденного безделья постельного режима, я взял в руки томик единственного русского классика, от которого улучшается самочувствие и начал читать все подряд - пока не замер неожиданно для себя на общеизвестном, знакомом каждому с детства.

А я-то все искал слова, старался, выдавливал из себя какие-то рифмованные строчки. Все уже написано, с исчерпывающей полнотой и неповторимой лаконичностью, написано и внесено в хрестоматии. И ничего больше говорить не надо.

Я вас любил так искренно, так нежно,
То робостью, то ревностью томим;
Я вас любил так страстно, безмятежно,
Как дай вас Бог любимой быть другим.





21 мая 2001 г. - 3 декабря 2004 г.

 
Rambler's Top100 List.ru - каталог ресурсов интернет