Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
Набоковская "Лолита"

Эссе
 
Маленькая собачка - до старости щенок.
Народная мудрость


 
  
 


Впервые я взяла в руки эту книгу в 1989 году, когда мне самой было 15 лет; это было издание карманного формата в мягкой обложке, купленное в магазине русской книги в Варшаве. В то целомудренное время подобная литература могла свободно продаваться лишь в сателлитах, невинность метрополии оберегалась тщательно и строго (шесть лет тюрьмы за детский фильм "Греческая смоковница' не хотите ли? Реальный приговор 1986 года). Роман, разумеется, считался жутко порнографическим, и этот ореол запретного плода и привлек меня в первую очередь. Впрочем, и без ореола я прочла б четыреста или сколько там было страниц пухленького маленького издания, т.к. в ту пору читала все без разбору, стремясь заменить книжными мирами малознакомый мне мир реальный (увы, когда я познакомилась с ним поближе, все подозрения/опасения оправдались: природа ужасно неумело подражает искусству, а о пошлой банальности обыденного бытия и говорить не приходится).

Итак, я села в кресло (мягкое, обитое коричневато-сливочной тонкополосочной тканью кресло от гарнитура 'Львовянка', с давно поломанными колесиками и темно-коричневыми лакированными подлокотниками) и впилась в глазами в знаменитый текст. Не помню уж, оценила ли я его своеобразие; по-моему, нет; но помню, как при описании запретных сцен кровь приливала к моим щекам. И только? И только. Роман мне не понравился, должно быть, показался пошлым, и - это я помню совершенно точно - еще и утомительным. Последний эпитет отражает отнюдь не мою тогдашнюю непривычку к упитанным сочинениям, но врожденный порок текста, и как странно было, перечитывая ту же книгу спустя четырнадцать лет (дипломированным филологом, кандидатом наук et cetera), прийти к тем же выводам; только теперь картонный домик ощущений покоится на прочном фундаменте литературоведческой теории.

Странно, конечно, что все громы и молнии, низвергаемые некогда критиками-зевесами на голову автора, касались столь условной вещи, как сюжет, и даже не столько сюжет, сколько его моральная (аморальная) подоплека (если так можно выразиться). Сюжет 'Лолиты', во-первых, не нов, а во-вторых, сработан довольно топорно. Кроме того, блестящему автору иногда самым чудовищным образом изменяет хваленый вкус. Последнее обстоятельство особенно печально. Сюжетные линии всех нимфеток можно было бы обрывать куда изящней (как лепестки маргариток), чем сводить их к горестному вздоху свободолюбивого негра Джима: 'Корова-то возьми да и сдохни у меня на руках'. С другой стороны, именно по этому окончательному финалу видно абсолютное, непоколебимое душевное здоровье автора, которому за годы работы над книгой так смертельно надоела его героиня, что он не смог отказать себе в невинном удовольствии - уморить прыгучую нимфетку навсегда. Как мы помним, Гумберт Гумберт, в отличие от Набокова, желал своей любимой долголетия.
И именно влюбленность помешала профессиональному филологу Гумберту разглядеть старушечью гримасу, просвечивающую, как подкладка сквозь тончайший шифон, из-под детского облика юной богини. Да, именно старушечью, ибо первые нимфетки зарезвились на страницах европейской литературы в те баснословные года, когда будущий автор всемирного бестселлера азартно исследовал пространство под столом в родительских хоромах, а его батюшка с иронической улыбкой внимал пылким речам Пуришкевича, раскрывавшего с думской трибуны все технические подробности продажи России жидами. В прелестной вещице Тэффи, так и озаглавленной 'Французский роман', дается точная при всей пародийности сюжетная схема всех имевшихся в наличии романов про нимфеток (и всех тех, которым еще суждено было быть написанными). Если опошлить, то ноу-хау авторов сводится к подробному описанию того скабрезного обстоятельства, что девочка уже вовсе и не девочка (в то наивное время этим кого-то еще можно было удивить).

Не откажем и себе в невинном удовольствии - процитировать остроумицу Тэффи.
'В новом французском романе героине или не более двенадцати лет (как 'Claudine', 'La petite Cady' и прочим их суррогатам, или не менее пятидесяти. <:>
: Героине двенадцать лет.
Чувствуется досада автора, что ей не три года. Но никак нельзя. Эти трехлетние девочки обыкновенно так еще плохо говорят, что толком и не разберешь, что им нужно.
Итак, ей двенадцать лет.

На совести ее несколько коротких романов и мимолетных связей. Она презирает мать за неумение пудрить затылок так, чтоб не было заметно.
Она первая пустила в употребление голубую краску для нижних век.' и т.д., и т.п. Забавная деталь: 'дома ей достаточно переступить без няньки за порог детской, чтобы тотчас несколько министров, болтающихся всегда в коридоре, сделали ей бесчестные предложения'.

Не полустертые ли образы из тайно читаемых романчиков в желтых обложках реинкарнировались в ту маленькую парижскую проституточку с вертлявым задом, доставившую герою укол истинного наслаждения? Наслаждения, которого, увы, так и не дано вкусить читателю. Ибо, потратив весь пыл и азарт мистификатора и вязальщика словес на первую часть книги, во второй автор выдыхается, устает, устало машет рукой и начинает халтурить.

Композиция 'Лолиты' - одна из самых неудачных в мире. Заявляю это со всей ответственностью, и, положа руку на сердце: кто не зевал при описании Лолитиной учебы в бердслейской гимназии? Кто не недоумевал при виде выпрыгнувшей, как черт из табакерки, какой-то Риты? История любви (больной, извращенной, но все-же-как-бы-любви) вдруг превращается в написанный изящным затхлым слогом путеводитель по американскому захолустью (вывернутые наизнанку Ильф и Петров со своей одноэтажной Америкой). И это тогда, когда все уже сказано и можно поставить точку. И уж совершенно мерзок нравоучительный финал, написанный с узкоспециальной целью: подчеркнуть генетическое родство англоязычного текста с гуманистической традицией русской классики. Более изячно об сем предмете выразился один плодовитый поэт: что вот, мол, когда 'стоит дите, дитем беременно', понимаешь, что писал русский писатель.

Объяснить все эти изъяны можно лишь одним: мастерство волшебству не замена. Текст, сконструированный без магического прикосновения божества, может быть правильным, совершенным, но не прекрасным; иллюзию необычайной стройности колонн Парфенона создает легчайшая кривизна. Набоков высчитал свою Лолиту, но никогда не любил ее; зато у его героя нашлись миллионы подражателей.
Где же вывод, каков же урок из перечитанного? Если непременно нужен вывод, то пусть будет так (и абсолютно вне связи с предыдущим). Не ощущаете ли вы чудовищной насмешки судьбы (насмешки ничем не слабее, чем над мечтами блаженного Франциска об ордене светлых братьев), над фантазиями последнего аристократа стиля, содрогавшегося при слове 'пошлость'? Его героиня опошлилась до перехода (еще не закрепленного словарями, но признанного пишущей братией) из имени собственного в имя нарицательное; типаж растиражирован сотнями тысяч поющих, пляшущих и старательно сосущих леденцы патентованных малолеток, от пищащей группы 'Девочки' до куклообразной девственницы Бритни Спирс. Лолита в издании для бедных, Лолита в издании для стран третьего мира, Лолита для людей с трудностями социальной адаптации, Лолита в упаковке, Лолита на развес, Лолита в собственном соку, Лолита + бесплатные 100 грамм -- фу, какой бойкий товар и как тошнит от одной его паточной наружности. Иронизируя над Пастернаком, Набоков некогда переписал его строки о Родине следующим образом: 'Я целый мир мечтать заставил О бедной девочке моей'. Сегодня уместнее была б перефразировка Ахматовой: 'Я научил о Лоле говорить, Но боже, как их замолчать заставить?'
 
Rambler's Top100 List.ru - каталог ресурсов интернет