Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
СВАДЬБА
(из цикла "Истории Сергея Рыжова")
 
Очередная попытка аутотренинга закончилась так же печально, как и все предыдущие: я опять забыл отключить телефон и он принялся заполошно звонить, едва я занялся туловищем. Ну почему он всегда звонит именно на этих словах? Я умышленно лениво сполз с дивана, надеясь, что пока я доберусь до телефона, возмутитель спокойствия умолкнет и я смогу, не прерываясь на ненужные разговоры, тут же вернуться к аутотренингу; но телефон трезвонил с упорством дятла, так что пришлось таки снять трубку:

- Алло!
- Привет, Сережа! - раздался в трубке голос вроде и знакомый, но не настолько, чтоб я сразу мог понять, кто говорит. Глупейшая ситуация, лучшим выходом из которой обычно служит осторожная подача нейтральных реплик в расчете на то, что собеседник в итоге скажет что-нибудь, позволяющее его опознать.

- Привет! - ответил я, не добавив 'Рад тебя слышать': кто бы не звонил, я не отнюдь не радовался звонку, прервавшему мой аутотренинг.
- Я тебе давно не звонил, - грустно заметил неизвестный знакомец. - Извини, тут были дела:

- Да что ты, какой разговор, - утешил я собеседника, лихорадочно перебирая в уме всех приятелей и знакомых, не показывавшихся на горизонте больше двух месяцев. Нет, решительно, я помню этот голос, но кому он принадлежит?

- Как ты?
- В порядке, - выдал я стандартный ответ, чувствуя все возрастающую неловкость.

- Рад за тебя, - неизвестный вздохнул так тяжело, что я не выдержал и уже хотел было спросить 'а с кем я, пардон, говорю?', но тут в трубке прозвучало:
- Да это я, Кнежевич. Не узнал, что ли?
- Да, - ошеломленно ответил я. - У тебя очень голос изменился.

- Немудрено, - в трубке раздалось какое-то сдавленное кудахтанье, одинаково похожее и на горький смех разочаровавшегося в жизни страдальца, и на последний призыв о помощи удушаемой бомжем курицы, и
мое первоначальное изумление сменилось тревогой: я понял, что проблемы у моего друга более чем серьезные.

- Олег, что-то случилось?
- Я женюсь.

Я сел, и, боюсь, сел с открытым ртом. Удивление было столь велико, что в течение некоторого времени я не мог найти ни одного подходящего слова и тупо молчал. Молчание длилось, вероятно, много дольше приличного в таких случаях, так что Олег спросил грустно:
- Ну что молчишь? Скажи хоть что-нибудь!
- Э: Ах, да: Поздравляю!
- А вот издеваться не надо, - с каким-то наболевшим раздражением сказал Кнежевич. - Я чего звоню. Ты можешь (глубокий вздох) быть моим свидетелем?
- А почему бы и нет? Когда свадьба?
- В эту субботу, Дворец бракосочетаний, в двенадцать. Так ты придешь? - очень тихо сказал Олег; так тихо, словно одна мысль о предстоящем радостном событии вызывала у него полуобморочное состояние.
- Да, конечно. Будь спокоен.
- Извини, что я так говорю и вообще: что приглашаю тебя по телефону, за три дня до свадьбы, но:
- Так давай встретимся.
- Хотел бы, но не могу. Извини меня еще раз.
- Э: погоди: А кто невеста? А как вы:

Ответом мне послужил тяжкий вздох.
- Я потом все расскажу, хорошо? А впрочем, ты сам все увидишь.
- Она хоть красивая? - я предпринял последнюю попытку пробудить в друге игривое настроение.
- А ты что, - неожиданно заинтересовался Кнежевич, - хотел бы ее украсть? Как на Кавказе? И потребовать выкуп?
- Да нет: - растерялся я. - Спи спокойно. Я чужих невест не похищаю.
- А еще друг, - непонятно ответил Олег. В трубке на заднем плане послышались какие-то голоса, и Кнежевич торопливо добавил: - Ладно, извини в третий раз, но мне пора.

- Так это не шутка? Не розыгрыш?
- Тебе б такие шутки! Жду в двенадцать, то есть без десяти двенадцать возле Дворца бракосочетаний. Встретимся в субботу. Прощай.

Трагический голос в трубке сменился короткими гудками, а еще долго сидел, как дурак, приложив трубку к уху. Эмоции, охватившие меня, были разнородны и состояли из двух пластов.

Первый был проще и понятнее.

Как известно, одним из наиболее радикальных психологических различий между полами является характер реакции на известие о замужестве/женитьбе подруги/друга холостячек и холостяков. Личики нежных представительниц прекрасного пола при сообщении лучшей подруги о предстоящей свадьбе делаются кисленькими, как домашний лимонный напиток (и чем туманнее перспектива собственного замужества, тем кислее). В глазках появляется легкая зависть - даже если жених подруги ей совершенно не нравится. Даже если она сама твердо решила не выходить замуж до тридцати. Даже: то есть тем более, если она лесбиянка (в этих случаях, правда, слово 'зависть' надо сменить на 'ревность').

Иное дело мы, мужики. Лучший друг жениться - и тоскливо, и грустно и обидно как-то. Был друг, пили вместе, трепались, шлялись и ввязывались в разные авантюры - и все, и нет у тебя друга. Есть муж какой-то крашеной лахудры, на которой ты б ни за что не женился. В общем, преобладает чувство потери: еще один выбыл из наших редеющих рядов. Меткая пуля сразила ковбоя. И ведь как обычно бывает: стоит мужу заикнуться, что ему надоели подруги жены, так сразу его и обвинят во всех смертных грехах, от жадности до приверженности домострою, а как жена заявит 'или я, или твои друзья', так она же еще выходит в итоге страдающей стороной и беззащитной жертвой.

Так что я не мог радоваться за Кнежевича и уж подавно не мог ему завидовать. Но к обычной горечи утраты присоединялось еще что-то другое, второй пласт эмоций, и эмоций куда более негативных.

Со свадьбой Кнежевича что-то явно было не так: об этом свидетельствовал и странный разговор, и сам факт приглашения свидетеля за три дня до свадьбы. Вероятно, мне и вовсе не стоило на нее идти, и уж тем более в качестве активного участника. Вполне возможно, что в субботу мне предстояло совершить очередную глупость, каких уже было с избытком в моей не столь уж долгой жизни. Очень может быть, что умный и рассудительный человек тут же перезвонил бы Кнежевичу и сказал, что передумал и никуда не пойдет. Но все эти возможности и варианты рассыпались при воспоминании о похоронном голосе того, кого я знал таким жизнерадостным и веселым.

Олежку Кнежевича я знал давно, еще со школы, и с той безмерно отдаленной поры отношения наши застыли на тонкой грани между приятельством и дружбой. Перешагнуть эту грань мешало много объективных причин, начиная с несходства характеров и заканчивая образованием: я прирожденный гуманитарий, Олежка - технарь. Впрочем, подобные отношения устраивали нас обоих. В ранней юности мы общались довольно много, потом, как это часто бывает, общаться стали реже, но я неизменно был рад видеть Олега. Жизнерадостный балагур и почетный член клуба любителей пива, бабник и лучший анекдотист всех времен и народов, он удивительно умел поднимать настроение и создавать атмосферу немного бесшабашного и безвкусного, но искреннего веселья.

Кое-кто считал его ловкачом, себе на уме, но это не так: любитель покичиться материальным достатком (иногда подлинным, чаще мнимым), прихвастнуть и повыпендриваться, Кнежевич, в сущности, был очень неплохим и надежным мужиком. А умения жить в нем было всегда куда меньше, чем ему хотелось бы и чем он стремился продемонстрировать. Закончив политех, Олег пристроился в какой-то НИИ на 120 рублей - шаг, не слишком типичный для ловкача, умеющего жить. Когда институт скончался в 1994 году тихой смертью от финансового истощения, Кнежевич отправился на вольные хлеба, колосившиеся с переменным успехом. То Олежка катался на иномарке в дорогущем кожаном пальто, то прибегал ко мне и выклянчивал последние гроши (которые всегда отдавал). Последние полгода он куда-то запропастился; я все говорил себе, что надо бы позвонить и все забывал. Во время последней нашей встречи он говорил, что хочет махнуть за границу, и я предполагал, что он вполне мог исполнить свое намерение, тем более, что когда я собрался с силами и позвонил, никто не поднял трубку. Словом, я видел Кнежевича и на коне, и в рубище, но сегодняшний телефонный разговор вверг меня в глубокое недоумение, органично сочетающееся с самыми скверными предчувствиями.

Вечером я попытался осторожно разузнать, что происходит, позвонив некоторым общим знакомым, но мне решительно не везло: одни вообще уехали из города на лето, другие должны были придти очень поздно. Можно было позвонить еще кому-нибудь, но тут во мне проснулось чувство собственного достоинства, побудившее меня забросить записную книжку с телефонами подальше: я не скучающая кумушка, чтоб собирать сплетни. В конце концов, свадьба - это не поход через джунгли Амазонки и не экспедиция на Марс, бояться нечего, тем более что женят не меня. А что толкнуло на этот отчаянный шаг Олега, я непременно узнаю в субботу.

Готовиться к предстоящему событию я начал с утра в пятницу, отправившись подстричься в элитный салон, расположенный в центре города (парикмахерские в нашем спальном районе меня в последнее время здорово разочаровали). В ответ на мою просьбу 'Подстричь модно и прилично' энергичная блондинка с большим бюстом принялась за укорачивание моих волос с таким рвением, что через пять минут на половине головы не осталось ни одного волоска длиннее двух миллиметров. Увидев это безобразие, я вознегодовал, но было поздно. Меня достригли столь же деловито и беспощадно, утешив на прощание многовековой мудростью цирюльников: 'Волосы не зубы, отрастут!', и отняв 20 гривен 'согласно прейскуранту'.

День, начавшийся таким образом, не мог быть удачным по определению; но я и подозревать не мог, какие пакости готовит мне судьба. Зайдя в первое попавшееся кафе, чтобы утолить жажду, я внезапно вляпался, как муха в дерьмо, в противную и глупую историю.

Только я допил свой томатный сок, как за мой столик, тяжело плюхнувшись, подсел дурно пахнущий субъект в клетчатой рубашке и с лицом, способным заставить ученого с богатым воображением призадуматься: а не произошел ли человек случаем от свиньи?

- Вы, я вижу, человек интеллигентный? - спросил он вместо разрешения присесть и, не дожидаясь ответа, доверительно сообщил: - Я тоже.

Между прочим, из семи или восьми столиков кафе заняты были лишь два, включая мой. Я хотел было указать непрошеному сотрапезнику на это обстоятельство, но меня опередили еще более неожиданным вопросом:
- Вы любите стихи?
Я пожал плечами.
- Смотря какие.
- Не понял.
- Я люблю хорошие стихи, - пробормотал я, жалея, что в очередной раз дал втянуть себя в ненужный разговор. К тому же я сидел в углу, и болтливый любитель стихов загородил мне своей тушей выход из-за столика.

- А, значит, мы братья по духу! Я сразу это понял! Гарсон! - завопил клетчатый родственник свиньи так, что сидевшая на противоположном конце зала парочка дружно повернула головы в нашу сторону. - Я, видите ли, поэт, -- повернулся он снова ко мне, -- и я люблю читать свои стихи в кафе интеллигентным людям. Это напоминает мне Париж.
Гарсон!!! Два 'Хейнеккена'!!!
Из недр кафе вышел официант и приблизился к нам вялой поступью.
- Я не хочу пива, - замотал я головой.
- Не хотите? Тогда я выпью оба, - ответил любитель поэзии, делая заказ. - Люблю пиво!
При этих словах я снова вспомнил Кнежевича в период его - нашей - бесшабашной студенческой юности и загрустил. Какое зрелище ждет меня завтра?
- : Устроим пиршество духа! - рявкнул над ухом свинообразный субъект, когда официант поставил на стол две кружки с дорогим пивом. - Я работаю в малых жанрах. Мысль, разящая как меч, и больше нечего. Любите малые жанры?

- Обожаю, - мрачно сказал я, искренне желая ему подавиться. Но сторонник малых жанров молниеносно осушил одну кружку не только не подавившись, но даже не оставив на дне ни единой капли, и уверенным голосом продолжил:
- Мои стихи - это концентрация поэтической энергии. Вот, например, такое:
Непомерный онанизм
Истощает организм!
- Что?!
- Правда, сильно? Люблю эту вещь. Да вы не подумайте, это не про вас: это не намек, это просто стихи! Или вот еще, это пародия, помните, в школе были такие стишки, в первом классе, - заговорил он торопливо, явно спеша перейти к главному удовольствию - декламации своего шедевра. - 'Мы писали, мы писали, наши пальчики устали, Мы немножко отдохнем и опять писать начнем!' Я написал пародию, под названием 'Марш минетчиц',
Мы сосали, мы сосали,
Наши ротики устали,
Мы немножко отдохнем,
И опять сосать начнем!
Ха-ха-ха! Великолепно, не так ли?

Я окончательно понял, что передо мной придурок и пошляк, и мне стало противно.
- Нравится? - спросил он, вволю насмеявшись.
- Нет.
- Почему?.. - обиженно протянул потомок капитана Лебядкина и выпил второе пиво. - Жаль, что не понравилось: Давай я тебе еще почитаю: Одностишие-экспромт: 'Суки пили соки'. Да ты не обижайся, это я не про тебя:
- Я понял, спасибо. Мне пора идти.
- В самом деле?
- В самом деле.
- Ну, тогда спасибо за внимание. - Он поднялся, чуть не опрокинув стул, и я наконец-то выбрался из-за стола. Тут к нам подошел официант со счетом, при виде которого капитан Лебядкин поспешно добавил:
- И за пиво спасибо.

Я понял, что этот придурок хочет, чтобы я в довершение ко всему заплатил за его пиво (возможно, это и было главной его целью), и почувствовал, как кровь прилила к щекам.

- Так не пойдет! - почти заорал я. - Плати сам за себя! Я за свой сок заплатил!
- Тебе что, денег жалко? - применил классический прием манипуляторов клетчатый графоман. Иногда этот прием мог возыметь на меня действие, но, конечно, не в данной ситуации.

- С какой стати я должен за тебя платить?

Какой неумной была это перепалка со случайным идиотом, подозрительно быстро набравшимся с двух кружек пива, как вообще бессмысленны эти трамвайные склоки и выяснения прав на базаре, в которых одинаково унизительны и победа, и поражение!
- А, я знаю, кто ты! Ты - жид! - вперил свой обвиняющий перст в меня сочинитель похабных стишков и, не найдя в моем лице признаков принадлежности к злокозненной расе, перевел взгляд пониже и радостно воскликнул: - У тебя пальцы жидовские!

Сочтя дальнейшую дискуссию бесполезной, я сделал решительный шаг по направлению к выходу, но придурок схватил меня за плечо. Я оттолкнул его так, что он покатился по полу к стойке. Я был уверен, что в ближайшие пять минут он останется там валяться, но, увы, ошибся - самодеятельный поэт подскочил с упругостью резинового мячика и не успел я дойти до дверей, как он попытался нанести мне предательский удар в спину. Однако, как известно, злоупотребление спиртными напитками не способствует точной координации движений, и кулак придурка лишь слегка задел мне плечо. Я развернулся, чтобы нанести ответный удар - и сделал ошибку, потому что во второй раз он лучше собрался с силами и попал мне кулаком прямо в лицо. Перед глазами запрыгали разноцветные огни, и я упал спиной на ближайший столик, больно при этом ударившись.

- Получил, падла! - радостно завопил он, приближаясь ко мне. Я изловчился и со всей силы пнул его ногой - пусть и не попав в яйца, как намечалось, но зато угодив в коленную чашечку. Не люблю и не умею драться, но здесь с гордостью скажу, что удар был настолько удачен, что придурок взвыл по-звериному и очень комично запрыгал на одной ноге. Прыгал он, правда, недолго, секунд десять, потому что наткнулся на стол, утратил равновесие и снова грохнулся наземь, где принялся извиваться по-змеиному. Как ни болели моментально начавшая распухать скула и ударившаяся о ребро стола поясница, при виде этого зрелища наказанного порока я моментально забыл о них и весело рассмеялся.

Тем временем бармена перестала забавлять наша потасовка и он громко позвал какого-то Игоря. Из недр заведения вышел громила в черной майке, неспешно подошел к любителю поэзии и взял его за шкирку, как шелудивого кота, намереваясь вышвырнуть вон.
- Он за пиво должен, - спохватился бармен, - погоди, пусть платит! Или этот пусть платит:

Я не стал дожидаться развязки этой малопочтенной сцены и мигом очутился на улице, испытывая сильное желание оказаться как можно подальше от этого кафе. Перебежав улицу, я очутился среди шумной разноголосицы базара, где и затерялся в толпе. Не думаю, впрочем, чтоб кто-нибудь за мной гнался.

Окончательно я пришел в себя уже в маршрутке, где, обливаясь потом и прокручивая в сознании только что прожитое, в сотый раз дал себе слово никогда в жизни не разговаривать с незнакомцами. Случившееся поразило меня своей полной бессмысленностью. Тщетно я говорил себе, что на моем месте мог оказаться кто угодно - все равно я ощущал себя каким-то смешным дураком. Дома к нравственным терзаниям прибавились физические: скула напухла, глаз начал заплывать, и тут я встревожился не на шутку: как я буду завтра выглядеть на свадьбе? К вечеру под правым глазом стал отчетливо вырисовываться отвратительный кровоподтек. Последний раз такой вид моя физиономия имела в 7-классе после эпохальной драки наших пацанов с 82-й школой. Короче, я лег спать в прескверном настроении и видел во сне крыс.

Увидев ранним утром в субботу себя в зеркале, я отшатнулся. На меня глядела взъерошенная рожа, слева бледная от скверно проведенной ночи, справа опухшая и сияющая огромным фонарем, налившимся тускло-синим светом.

При виде изуродованной физиономии в тяжелую спросонья голову пришло много различных мыслей, главной из которых была следующая: в таком виде идти на свадьбу нельзя. Тщетно я минут пять играл сам с собой в детские игры, рассматривая фонарь во всех отыскавшихся в квартире зеркалах и в разных ракурсах: всюду он сиял одинаково ярко. Не видно его было только в профиль слева, но не мог же я, согласитесь, все время изображать персонажа древнеегипетских фресок: туловище в фас, лицо в профиль! Почесав затылок, я пошлепал к телефону, не зная, как и начать разговор. Было около восьми утра, но, как я совершенно правильно предположил, счастливый новобрачный уже был готов и не просто готов, а готов к самому худшему:

- Только не говори мне, - крикнул он, едва услышав мой сдавленный от неловкости голос (я еще не успел сказать ничего, кроме 'Доброе утро!'), -- что ты не придешь!
'Телепатия!' - изумился я про себя, а вслух промямлил:
- Почему ты так думаешь?.. Что я не приду?
- А что, я не угадал? Чего ты звонишь?
- Я просто хотел сказать, что я вчера подрался с одним придурком:
- Ну и что?
- А то, что у меня под правым глазом огромный фонарь, я выгляжу ужасно.
- Ну и что? Не тебя ж женят, ядрена мать!
- Ты б только видел мою рожу:
- Сережа, я видел уже очень много. Меня фонарем под глазом не удивишь.
- Тебя, хорошо, но гости? Но твоя невеста?
- А тебе не все равно, что подумает моя невеста?!
- Олег, - сжал я волю в кулак и выговорил по возможности четко, - Олег, я не пойду.

Я ожидал, судя по раздраженному голосу счастливого жениха, потока брани, и сильно удивился, услышав неожиданное:
- Значит, не можешь?
- Нет. Честное слово, я хотел бы, но я не могу с такой с рожей:
- Хм, - раздумчиво сказал Олег, -- может, ты и прав. Но меня ты этим все равно не спасешь.
- Не понял, - удивился я.

- Ладно, прощай, Серега, не поминай лихом, - с чувством вздохнул Кнежевич и повесил трубку. Такое прощание ошеломило меня настолько, что я какое-то время стоял, как дурак, и слушал телефонные гудки, не в силах даже положить трубку. Потом, сообразив, что здесь что-то не так и что я, похоже, сам того не желая, нанес человеку последний, предательский удар в спину, я снова перезвонил Кнежевичу:
- Олег? Если хочешь, я приду. Прикрою фонарь букетом.
- Можешь не прикрывать, - вяло отреагировал Олег, похоже, не сильно обрадовавшись моему согласию. - А ля гер ком а ля гер. Жду.
- Буду, - повесил я трубку и позавтракав, начал собираться.

Сборы мои были несложны: выходной костюм с белой рубашкой висит у меня всегда в шкафу на одном и том же месте, туфли у меня были новые, галстук, новые носки и чистый носовой платок я приготовил еще вчера. На тумбочке лежал конверт со скромным подарком. Оставалось купить букет, каковой я и приобрел на ближайшем базарчике. Фонарь я решил прикрыть темными очками, но они оказались слишком маленькими и узкими и не закрывали даже половины кровоподтека. И тут я вспомнил, что на Пал Сергеиче со второго этажа недавно было надето нечто подходящее, т.е. большое и округлое.

Сосед, к счастью, был дома, мрачный и хмурый с перепоя. Очки он одолжил без возражений, а его жена, тут же вышедшая в коридор, буквально навязала в качестве дополнения массивную позолоченную цепь. 'Вы же свидетель, Сережа, вы должны выглядеть солидно! А эту цепь от золотой отличить невозможно'.

Оставалось украсить себя бутоньеркой, и я отщипнул от самой большой розы маленький полураспустившийся бутончик, взял английскую булавку - и вместе с бутончиком проколол большой палец. Моментально выступила кровь, и я, проклиная свой запоздалый дендизм, полез в аптечку за зеленкой. Зеленки в пузырке оставалось чуть-чуть на донышке: я наклонил пузырек, но она упорно не текла. Я наклонил еще. Глухо. 'Засохла она, что ли?' - подумал я и подошел с пузырьком к окну и поднес его почти к самым глазам. Словно дожидаясь этого момента, вся ядовито-зеленая жидкость, еще остававшаяся в пузырьке, хлынула прямо на грудь, на мою белоснежную, только что отутюженную праздничную рубашку!

Облегчив душу потоком нецензурной лексики, я кинулся к шкафу в поисках другой рубашки (а время меж тем уходило!). Конечно же, другой рубашки не находилось! - эта грязная, эта мятая, а утюжить нет времени, у этой, с коротким рукавом, пятнышко от мороженого - и вдруг на глаза мне попалась легкая летняя рубашка, немного, правда, пляжного типа, в разноцветные разводы, но зато чистая и не помятая. Я приложил ее к серым брюкам: цвета вроде подходят. А, ладно, некогда играть в Петрония, лорда Бруммеля и прочих арбитров элегантности: если я опоздаю, Олег решит, что я не явился вовсе. Без бутоньерки тоже обойдемся. Так, ключи и мелочь на дорогу в один карман, конверт с подарком - в другой, очки на нос, букет в руки и вперед.

Бренча цепью и поблескивая темными очками, в двадцать минут первого я выбежал из прохладного подъезда на ужасающую июльскую жару с огромным букетом стремительно увядающих роз в правой руке. Не успел я отойти (точнее, отбежать) на десять метров, как начал задыхаться в костюме и обливаться потом. Солнце стояло прямо над головой, круглое, страшное, в какой-то белесой плеве; а над землей не проносилось ни тени ветерка. Матюкаясь и проклиная Кнежевича, я кое-как добрался до остановки маршрутного такси по пустынным, вымершим улицам. Только какие-то глупые и мелкие дети копошились под кустами у дома, смастерив с помощью старого одеяла и прищепок импровизированный шалаш; вся разумная часть человечества сидела дома с холодным компрессом на голове и смотрела по телевизору документальный фильм об освоении Арктики.

Признаки жизни обнаружились только на остановке: спрятавшись от жары под сенью растущего неподалеку не слишком раскидистого дерева, человек пять ждало маршрутку, время от времени протирая лбы и затылки смятыми носовыми платками. Я скромно встал рядом, и, пока возникшая на горизонте желтая машина подъезжала к остановке, поочередно перекладывая букет из одной руки в другую, снял пиджак.

Дышать стало легче, но двигаться и действовать стало неудобнее: в одной руке торчал букет, на другой висел пиджак, так что в маршрутку мне пришлось чуть ли не впрыгивать, не имея возможности уцепиться за поручни.

В салоне маршрутки возникла новая проблема: надо было заплатить за проезд, а гривна лежала в кармане пиджака. Я попытался извернуться и достать деньги рукой, занятой букетом, но вместо денег чуть не выронил букет. Взять его в зубы не представлялось возможным, стебли роз слишком напоминали колючую проволоку. После как минимум двухминутной интермедии я наконец сообразил положить букет на пустое сиденье, но тут водитель, к моему удивлению, махнул мне рукой с таким видом, что, мол, денег не надо, так повезу.

Это была первая странность; вторая заключалась в поведении увесистой тети, вошедшей на одной из остановок. Отдав водителю деньги за проезд, она тяжело опустилась на сиденье рядом, но, глянув на меня, вдруг вскочила. С полминуты я пребывал в недоумении со мной, а потом вспомнил про климакс, который не щадит никого, о чем нам ежедневно напоминает реклама. Климакс, тампакс, батарейка 'Дюррасел'. Лечиться, однако, надо, а не бегать по жаре и пугать людей, едущих на свадьбу к другу.

Возле университета, в двух шагах от дворца Потоцких (он же Дворец бракосочетаний), микроавтобус попал в пробку. Там всегда пробки, но сегодня я ждать не мог, тем более, что длинная стрелка неумолимо приближалась к десяти, а короткую отделяло одно деление от двенадцати.

Маршрутка стояла не у тротуара, а в центре потока машин, но я ждать не мог; зажал пиджак под мышкой, открыл дверцу, и, рискуя попасть под колеса, выпрыгнул на дорогу. Делая большие прыжки, я добрался до спасительной кромки тротуара и побежал вперед, имитируя рывок марафонца: финиш был близок. Бежал я недолго: в двадцати метрах от вожделенного дворца меня неожиданно остановили грозным милицейским окликом:
- Стоять!
Мой путь преградил блюститель порядка с красным от жары лицом и категорическим тоном. Я удивился. В моей биографии такое случалось впервые. До сего дня я не у кого не вызывал подозрений. Видимо, это жара:
- Я спешу на свадьбу, -- пробормотал я ( мне не хотелось лезь во внутренний карман пиджака за паспортом, который я захватил как свидетель - а вдруг потребуют?).
- Сейчас тебе в отделении свадьбу покажут.
Эта идея мне понравилась еще меньше. Пришлось, снова показывая чудеса акробатики, извлечь паспорт.

Патрульный так тщательно изучал мой паспорт, что я, ни в чем не повинный гнилой интеллигент, не способный убить даже курицу и украсть даже удачную формулировку мысли из чужой статьи, ощутил легкий мандраж.
- А ну, очки сними, - потребовал он, и, когда я выполнил требование, так и впился в мою рожу глазами. На лице его отразилось тяжкое сомнение, и чтобы разрешить его, он начал проверять данные паспорта:
- Дата рождения? Место жительства? Когда и кем выдан паспорт?

Я понял, что меня принимают за кого-то другого и бог знает, чем это может кончиться - в любом случае уж точно тем, что на свадьбу я опоздаю.

Пришлось мобилизовать все резервы красноречия, но, боюсь, стража порядка убедили не столько мои латинские цитаты и краткая версия биографии, сколько букет и близость дворца бракосочетаний. Вздохнув, он последний раз глянул мне в глаза, и, не найдя там ничего интересного, отдал мне паспорт со словами:
- Мы еще встретимся.

Бежать к дворцу я уже не мог, изнемог от зноя, пришлось идти шагом; и, помню, именно при виде рядов блестящих на солнце автомашин, припаркованных у ворот, меня впервые охватило чувство какой-то нереальности, выморочности происходящего, и одновременно - отчуждения. Словно это дурной сон, но дурной сон не со мной в главной роли.

Дворец бракосочетаний огражден кованой оградой с одними воротами, через которые непрерывно перемещается конвейер: одни пары со свитой спешат внутрь, расписываться, другие, уже окольцованные - на выход, к своим машинам. Двор перед фасадом в брачные дни всегда полон народа, но в ту субботу - бог весть отчего! - творилось что-то неимоверное. Я даже растерялся: как среди этой толпы найти Кнежевича? А может, он уже зашел во дворец, ведь уже пять минут первого? Поминутно натыкаясь на людей и обтрепывая свой и без того потерявший товарный вид букет, я минут пять бесцельно толкался по двору, мимолетом дивясь однообразию невест: все рослые крашеные блондинки, все в белых платьях с юбкой кринолином, у всех в руках маленький букет из мелких красных роз. Внезапно взгляд мой напоролся на нечто необычное: девушку в белом платье, не только не похожую на прочих новобрачных, но, как писал Гоголь, вообще не на что не похожую. Я не претендую на роль особого ценителя женской красоты, но тут я замер. Меня поразила не красота, меня поразило нечто более редкое и, может быть, более ценное, нежели красота. Меня поразила самая полная гармония, которую только можно себе представить.

Маленькая (не более метра шестидесяти на каблуках), с огромным не по росту бюстом, она отличалась на редкость некрасивым рябым личиком с куриным профилем. Чтобы уложить реденькие серенькие волосы в высокую пышную прическу (зачем?), парикмахерша прибегла к помощи шиньона, очень хорошего шиньона, но, к сожалению, совершенно другого оттенка, так что прическа как бы состояла из двух частей, границей между которыми служил ряд меленьких беленьких искусственных цветочков. Несомненно, между парикмахершей и новобрачной были какие-то личные счеты, но мне и сейчас совершенно непонятно, за что можно так ненавидеть человека. Зато макияж совершенно не уродовал невесту, хотя и был нанесен с купеческой щедростью; вот только щеки можно было бы нарумянить немного поменьше.

Покрой белого платья, как ясно было с первого взгляда, был обусловлен особенностями не телосложения, но положения. Главной целью неизвестного кутюрье было замаскировать огромный (как и полагается на сносях) живот, и с этой целью перед платья был украшен множеством воздушных оборочек, которые шевелились и вздрагивали даже тогда, когда невеста стояла неподвижно. Я сразу заподозрил, что рюшечки на животе вздрагивают не от ветра (какой там ветер в этом июльском аду!), а от нетерпеливых ударов ребенка, рвущегося на свет.

'Да, привалит кому-то счастье!'- иронически подумал я и хотел было продолжить поиски Олега, как вдруг ощутил, что мой раскаленный лоб мгновенно покрылся ледяным потом. Я вздрогнул и выронил букет, на который немедленно наступило чье-то резвое чадо, бежавшее к выходу с пронзительным визгом 'Подождите!' Но я не слышал визг, мне плевать было на букет, в моих ушах стоял погребальный звон.

В сутулой высокой фигуре в сером, неподвижно стоящем рядом с невестой, я узнал Кнежевича.
Как во сне, я медленно подплыл к нему и прошипел (другого голоса не было):
- Олег! Олег!
Он не сразу услышал (Боже, как он изменился!), потом поднял глаза, увидел меня и отшатнулся. По одному этому жесту я понял, как сильно повлияли на его психику пережитые страдания.
- Это: ты? - выдохнул он.
- Я, я, Олег. А это :- я сделал вялый жест и вспомнил, что так и не поднял букет. - Я сейчас.

Пока я поднимал букет, за моей спиной Олег объяснял кому-то 'Это мой свидетель', на что чей-то голос прошипел в ответ 'Привел какого-то бандита'. Эти странные слова побудили меня, подойдя с букетом, осмотреть и семью, в которую должен был войти мой злополучный друг (ни его матери, ни брата я там не заметил). На меня в свою очередь посмотрели 25 одинаковых маленьких глаз (какой-то высокий седой в старомодном пиджаке был одноглазым). Несмотря на солидное количество, общую характеристику родне дать оказалось очень легко и быстро; выражалась она словами 'Откуда они все повылазили?'

- Ну что, пошли, - скомандовала высокая, золотозубая, в ярко-красном панбархате, и мы медленно (движение тормозила невеста) направились к входу во дворец. Я оказался возле Олега, который не преминул шепнуть:
'Ты все понял?'
- Да, - твердо сказал я.
- В таком случае ты понял не все. Это, - трагический шепот стал едва различим, - не мой ребенок!
- Как?
- Клянусь! НЕ МОЙ!

У меня открылся рот, и так, с букетом, похожим на веник, с открытым ртом, подталкиваемый родственниками невесты, я вошел во позолоченно-лепнинно-красноковерное нутро дворца. Там было прохладно, но я этого не ощутил. Я был так переполнен внутри, что перестал реагировать на внешние раздражители. Так, в прострации, я поднялся со всеми на второй этаж, где было зеркало. Поскольку конвейер действовал по четкому графику, а мы из него выпали по причине моего опоздания, то сейчас администратор занималась другой парой, и кто-то пошел договариваться, чтоб следующими были мы.

В ожидании таинства брака одноглазый родственник не нашел ничего умнее, чем спросить меня, чего я так опоздал. Я ответил правду: 'Документы милиция проверяла', после чего мистическим образом повторился эпизод в маршрутке: все, кроме Олега, отошли от меня на безопасное расстояние одного метра. Я воспользовался этим и, попросив жениха подержать то, что осталось от букета (у него в руках ничего не было), надел пиджак. Не ради приличия, просто у меня затекла рука.
- Ой, - вдруг застонала невеста, - я не могу. Начинается.
- Т-с! - сказала тетка в красном панбархате (как я потом узнал, будущая теща). --Терпи.
- Я прямо тут рожу:
- Не родишь, золотко, не родишь, серденько, не родишь, моя голубонька, потому что первые роды длятся не меньше шести часов, - ласково проворковала какая-то родственница в допотопной кофте с люрексом.
- А все он, собака, - погрозил Олегу кулаком другой родственник, очень интересный мужчина: при совершенно лысой голове у него были черные как смоль и густые как щетка усы и брови.

- Сережа, - начал вдруг Олег и замолчал. На меня глянуло такое человеческое горе, что я не выдержал, отвел глаза и увидел всю компанию в зеркале: невесту на сносях, родню из паноптикума, воплощение скорби в сером и какого-то персонажа из фильмов Кустурицы, коротко стриженного бандита в выложенном поверх лацканов костюма омерзительно пестром воротнике рубашки, черных очках и цепью на шее. У бандюги почему-то был виден из-под очков фонарь под левым глазом, как у меня:. и тут до меня дошло. Все странности в поведении окружающих наконец-то разъяснились, и все эмоциональное напряжение этого дня, в сочетании с накаленной атмосферой улицы нашло выход в несколько истеричном смехе. На меня, конечно, все обернулись, но мне было плевать. Человек в зеркале настолько не походил на меня, что я вдруг ощутил ту самую абсолютную свободу, о которой так много писали французские экзистенциалисты.

- Олег, - спросил я каким-то новым (честное слово новым) и очень твердым голосом, - как ты дошел до такого?
- Долго рассказывать.
- Ты не хочешь жениться?
- НЕТ! Ты что, не видишь?
- Ты ее любишь?
- А ты б ее хотел? Ты?
- Ни за что, - вырвалось у меня. - Это точно НЕ ТВОЙ ребенок?
- Клянусь! Я спал с ней только раз и с презервативом!
- Точно не твой?

Наш диалог шепотом, по напряженности не уступающий лучшим сценам шекспировских трагедий, шел под аккомпанемент стонов невесты и недовольного шороха родни 'Скорее бы!'
- Матерью клянусь, жизнью, всем чем хочешь - НЕ МОЙ!!!
- Так чего ты здесь делаешь?! - крикнул я в полный голос, но мой крик заглушил чей-то рев:
- Идем, сейчас мы!

Это значило, что регистратор освободилась и сейчас моего друга потянут на расправу за чужие грехи. Толпа зашевелилась. Нельзя было терять ни секунды! Через несколько минут Кнежевича женят. Он, судя по всему, морально капитулировал, но я не дам его погубить.
- Беги, Олег!
В его мертвых глазах вдруг зажглась дикая надежда.
- Как?
- Я тебя прикрою, - крикнул я и толкнул его к лестнице. Наш маневр разгадал одноглазый и кинулся к Олегу, но тут подскочил я и подставил ему подножку. Одноглазый упал, Олег бросился вниз с фантастической быстротой, перескакивая через три ступеньки, а меня схватила за плечо тетка в красном панбархате, но я не дался. Впервые в жизни подняв руку на женщину, я с размаху ударил ее по голове букетом (только и оправдание, что цветами). Колючие стебли зацепились за ее пышную прическу, она завизжала и отпустила меня. Оттолкнув поднявшегося было одноглазого, я ринулся вниз, вслед за Олегом, и вовремя: по лестнице навстречу поднимался новая группа брачующихся. Верткий как угорь, я-то проскочил сквозь них, а вся ринувшаяся за мной толпа налетела, и, судя по крикам, там получилась настоящая куча мала.

Выбежав из здания, я молнией пронесся сквозь заполнявшую двор толпу и выбежал на улицу, стремясь как можно скорее достичь перекрестка и скрыться из поля зрения преследователей. Последний раз с такой скоростью я бежал еще при Брежневе. Тогда мой бег закончился третьим местом на школьной спартакиаде и почетной грамотой; на этот раз я отделался легким сердечным приступом. Добежав до перекрестка и свернув за угол, я был вынужден остановиться: так вдруг ударило сердце и перехватило дыхание. Я прислонился к крайне неподходящему объекту - витрине магазина - и с минуту, не меньше, непрерывно разевал рот, как рыба, судорожно заглатывая кислород. От бега и пережитых эмоций у меня, вероятно, здорово подскочило давление, и предгрозовая духота стала совершенно невыносимой. Если б ринувшаяся за мной с криками и воплями толпа родственников настигла меня в эту минуту, я не смог бы не только сопротивляться, но даже говорить. Я был в таком состоянии, что не сразу сообразил, что лучше было б не прислониться к витрине, а зайти в магазин.

Впрочем, способность мыслить вернулась ко мне довольно быстро, и я юркнул в небольшой комиссионный магазинчик, и очень вовремя. Едва я успел войти в него, как мимо пробежали трое мужчин с приколотыми к лацканам костюмов белыми цветочками. Черт его знает, чего они вообще гнались за мной: то ли морду набить хотели, то ли думали, что я бегу за Олегом. Сделав вид, что я рассматриваю вывешенный на витрине товар (какие-то линялые футболки), я принялся играть в шпиона, пристально следя за всем происходящим на улице. Наблюдать пришлось не долго: через пару минут та троица побежала обратно. Я осторожно выглянул и увидел, что они помчались в сторону научной библиотеки. Бежали они, кстати, вполне прилично для своего возраста.

На всякий случай я подождал в прохладе магазинчика целых пятнадцать минут. Благо, посетителей не было, а на флегматичную продавщицу не действовал мой криминальный вид. Наконец я осторожно выглянул: никого и ничего подозрительного. Прекращение погони за мной могло означать и то, что охотники смирились с моим исчезновением, и то, что они настигли более крупную дичь, и я с горечью думал о том, что сейчас, возможно, происходит с моим неудачливым приятелем. Мне очень хотелось узнать развязку, но дальнейшее участие в этой истории в мои планы не входило. Свой долг дружбы я выполнил, больше ничем помочь Олегу не мог, и еще неизвестно, имел ли я моральное право помогать ему таким эксцентричным образом.

'На сегодня с меня хватит приключений' - решил я, направляясь к остановке машрутки возле универа, чтобы сесть на нее и уехать домой.

Как ни странно, но и здесь на маршрутку ? 10 была очередь, поменьше, чем в моем районе, но тоже довольно длинная, доходившая до портика перед входом в университет. Я стал в конец, обливаясь потом и изумляясь собственному поступку. Поизумлявшись так минуты три и почувствовав всей кожей, что неподвижно стоять под палящим солнцем не менее изнурительно, чем под этим же солнцем бегать, я начал подумывать, не плюнуть ли на массовые виды общественного транспорта и не взять ли такси, раз уж в кармане есть деньги?

Мои размышления были прерваны самым неожиданным образом: я вдруг почувствовал, что к моему плечу кто-то прикоснулся. Я вздрогнул - это естественно. Но вчерашние и сегодняшние события довели меня до того, что я, к стыду своему, даже испугался. Впрочем, испугался я не в момент прикосновения, а когда оглянулся и убедился, что за моей спиной никого нет! Для полного счастья мне не хватало только галлюцинаций.

Я спешно попытался вспомнить, входят ли галлюцинации в число симптомов теплового и солнечного ударов, но не успел: вдруг, к моей искренней радости, из-за колонны донесся знакомый голос:
- Рыжов! Я здесь!
И точно, Олег спрятался за колонной. Глядя на его перевернутое бледное лицо, я уж не стал допытываться, что за нелепую игру он затеял, а просто полюбопытствовал, как он догадался, что я пойду именно к университету?
Не отвечая, Кнежевич спросил тревожным шепотом:
- Что они? Где они?
- А фиг их знает. Я переждал в магазине и пошел сюда. Вроде потеряли след, - добавил я, желая успокоить друга, который, впрочем, и не заметил моих стараний.
- Мне надо немедленно спрятаться, - пробормотал Олег с дрожью в голосе, указывающей на необходимость немедленного принятия сильных успокаивающих средств. К сожалению, таковых у меня с собой не имелось, и единственное, что я смог предложить, это советы смотреть на мир в целом и все произошедшее сегодня не так мрачно.

- Ты ничего не понимаешь! Я не могу оставаться здесь, они рыщут по центру, я не могу поехать домой - они будут ждать меня там! - ответил Олег, вглядываясь напряженным взором в прохожих. - Помоги мне!
- Ты что, хочешь перейти на нелегальное положение? - попытался пошутить я.
- Серега, ты должен меня спрятать! - Кнежевич вцепился в мою руку, как утопающий, и по судорожности и силе этого инстинктивного движения я понял, что у меня, как и у спасателя, нет выхода: или я его вытащу, или потону вместе с ним.

- Хорошо, - я осторожно разжал его ледяные пальцы. - Но где? Хочешь, поедем ко мне? У меня дома никого нет, все разъехались.
- К тебе? Ты уверен?
- В чем уверен? Что все уехали отдыхать? Да говорю тебе, пустая квартира.
- Да нет, не в том, что пустая: Твой адрес есть у меня в записной книжке.
- Ну и что?
- Они могут найти его: Хотя там куча адресов:

Я смотрел на мертвенно-бледное лицо Олега, бормотавшего себе под нос какую-то несусветную чушь, и страстно хотел двух вещей: уйти с невыносимой жары - куда угодно, хоть в рудники, хоть в казематы, и закончить сегодняшнюю комедию, чем угодно - хоть массовой дракой в публичном месте, хоть полетом на Луну.

- Ладно, - потянул я его за рукав, - пошли. Да пошли же! Я сейчас возьму машину, через десять минут будем на месте, и никто тебя не найдет, кому ты нужен!
Последние слова я бросил почти раздраженно, и, как ни странно, этот тон подействовал на Кнежевича куда лучше, чем ласковые уговоры.
- Да, пошли. Промедление смерти подобно! - с этими словами Кнежевич побежал в сторону :, а я, задыхаясь и спотыкаясь (мои парадные туфли на толстой подошве казались мне кандалами), поспешил за ним. К счастью, бежать оказалось не долго: перейдя улицу, он замер на обочине дороги, за переходом, в тени деревьев.

Со стороны могло показаться, что за Олегом охотится то ли отряд отборных спецназовцев, то ли лучшие боевики колумбийской мафии, то ли группа палестинских террористов-смертников. В своем страхе перед родственниками беременной невесты он дошел до того, что в лучших традициях шпионских детективов заставил меня пропустить первую остановившуюся на мой призыв машину. Напрасно я уверял его, что они растеряны ничуть не меньше нашего, что они не знают, куда он может пойти, тем более, что, по его же словам, большая часть этой публики из дальних деревень и в городе ориентируется слабо. Смертельно напуганный Олег меня не слушал и сел лишь во вторую машину.
- Только пожалуйста, как можно быстрее! - сказал он водителю, едва захлопнув дверцу машины.

Эта идея мне не понравилась: едва попросишь нашего водителя такси ехать побыстрее 40 км/ч, как он уже считает, что участвует в ралли 'Париж-Дакар' и требует повышенной оплаты - за ужасный риск.
- Ты что думаешь, они за тобой погонятся?
- Ты их не знаешь, - сказал Олег, судорожно сжимая руки в кулаки. - Ты их не знаешь. ('И знать не хочу', - подумал я). Это страшные люди.
- Да ну.
- Я тебе расскажу - волосы дыбом встанут. Им человека убить - как курицу.
- Да ну.
- Это звери.
- Да ты что!
- Да. И если только они до меня доберутся: Нельзя ли еще быстрее! - раздраженно обратился он к водителю, который, вместо того, чтобы увеличить скорость, резко затормозил. Как выяснилось через секунду, он внимательно слушал наш разговор и сделал из него свои выводы:
- Выходьтэ, - сказал он, повернувшись к вам. - Я зарады ваших бандытськых розборок життям рызыкувати не буду. В мэнэ диты:

Все ясно: как и родственнички невесты, шофер принял меня за бандита, а какие выводы можно было сделать из истерических реплик Олега, я уже говорил. Ситуация была довольно забавная и средней руки режиссер-комедиограф непременно ухватился б за нее обеими руками, но в жизни самые забавные ситуации вызывают у их участников несколько меньше оживления, чем на экране. Нам пришлось выйти и останавливать другую машину. Солнце жгло немилосердно, и с нас с Олегом сошло три пота, прежде чем нам удалось поймать какое-то случайное такси и в гробовом молчании доехать до начала моей улицы, где Олег, одержимый манией преследования, потребовал остановить машину.
- Собьем их со следа, - еле слышным шепотом пояснил он. - У тебя деньги есть? Заплати, я отдам.
- Из твоего свадебного подарка, - ответил я, доставая из внутреннего кармана пиджака злополучный конверт.
- Как, - чуть не задохнулся от возмущения Олег, - ты еще подарок приготовил?
Я пожал плечами: что поделать, так воспитан, что привык соблюдать правила хорошего тона.

Паранойя Олега развивалась темпами, способными поразить даже видавшего виды психиатра: он захотел, чтобы к моему дому мы шли порознь, делая вид, что мы не знакомы. Я так устал, что предпочел не спорить.

В проходе в наш двор мы разделились: я пошел вперед, он последовал за мной на расстоянии в десять шагов. И говорите, что нервные расстройства не заразны: едва я увидел небольшую толпу людей перед своим подъездом, как у меня бешено забилось сердце. Честное слово, на секунду я допустил, что это несостоявшиеся родственники Олега; но, замечу с гордостью, не остановился и не обратился в бегство, а доблестно пошел вперед и вскоре узнал в собравшихся своих соседок по подъезду и двору - пани Марию, пани Орысю, пани Дану и других, известных мне лишь с виду. Когда же я заметил стоявшую возле соседнего подъезда стояла 'Скорая', к которой кого-то подносили на носилках, последняя тень опасений исчезла - я понял, что именно это зрелище выгнало на сорокаградусный зной цвет местных сплетниц.

Как только я приблизился на минимально удобное для сообщения сплетен расстояние, мне тут же сообщили, что случилось (хоть я, понятно, и не спрашивал): чей-то несовершеннолетний сын из 18-го подъезда выпил в жару водки, ему стало плохо, хлопцы его принесли (именно принесли, а не привели) домой, а отец с ними не живет, а пока мать позвонила отцу и т.д. Слушая эти сенсационные подробности (представляю, как оживилась бы вся эта кодла, узнай они о несостоявшейся свадьбе Олега и моей роли в этом деле!), я все время вертел головой, как волчонок, оглядываясь на замершего за кустом давно отцветшей сирени Кнежевича. Разумеется, он также как и я в начале, принял моих соседок за своих преследователей и боялся подходить. Тщетно я дважды махнул рукой - Олег не сдвинулся с места. Пришлось идти за ним, благо, в этот момент к дому подошел сосед с 4-го этажа (никогда не мог запомнить, как его зовут), и внимание сплетниц переключилось на него.
- Пошли, Олег, - устало сказал я.
- Кто эти люди? - устало спросил Кнежевич.
- Мои соседи.
- Плохо! Они меня заметят.
- Именно что не заметят, у них сейчас другое зрелище.
- Все равно - заходи первый, я за тобой.

Мне оставалось только вздохнуть. Войдя в подъезд, я поднялся на свой второй этаж и встал у окна лестничной площадки, откуда мог наблюдать, как Кнежевич, оглядываясь по сторонам и подняв воротник пиджака (неужели он не может его снять!) быстрым шагом пробегал по двору. Зрелище было препотешное, но вот только смеяться отчего-то не хотелось.

Когда мы наконец (наконец!!) переступили порог квартиры (причем Олег еще закрыл дрожащей рукой входную дверь на старую облезлую цепочку, не доверяя, видимо, двум новым замкам!), то первым делом ринулись на кухню, где немедленно опорожнили чайник. После этого, не имея возможности принять душ (в спальных районах вода с шести до девяти утром и вечером), вылили друг другу на голову по кувшину холодной воды из стратегических запасов. В квартире было также жарко, как на улице, но намного душнее: воздух дополнительно согревали испарения раскаленных бетонных стен (мои окна выходят на юг). В комплексе это напоминало рассказы археологов об удушающей атмосфере в погребальных камерах пирамид, где гасли свечи и даже крепкий человек не мог пробыть более двух часов; в свою очередь, мы с Кнежевичем, упавшие в кресла у открытых балконных дверей (окна я тоже распахнул настежь; вентилятор, увы, давно сломался и не починился) вполне могли сойти за свежие мумии - и по цвету физиономий, и по полному отсутствию жизненных сил.

Сегодняшние приключения так измотали нас, что с минуту мы только и могли, что тупо смотреть друг на друга с приоткрытыми ртами, тяжело вдыхая воздух.
- Ну и денек выдался: - заметил наконец я, снял рубашку, нашел в ней сухое место и вытер им пот со лба и шеи.
- Кто б говорил: - прохрипел Кнежевич и последовал моему примеру (пиджак он сбросил раньше). - Слушай, а двери у тебя крепкие?
- Пока никто не выламывал - не было случая проверить.
- Начнут выламывать - поздно будет: И плохо, что второй этаж. Можно влезть.
- Все, хватит, - я попытался придать своему голосу категоричность, но вышло не очень - сил не было. - Никто не знает, что ты здесь. Лучше расскажи мне, наконец, как ты дошел до жизни такой!

Я ожидал, что Олег укажет на избитость цитаты, но он сказал совсем другое:
- Выпить есть?
- Да ну, в такую жару не стоит! - запротестовал я.
- Мы даже не опьянеем - слишком перенервничали, только успокоимся.
Я вытянул руку - эге, мизинец подрагивает.
- А знаешь, в этой мысли что-то есть:
- Давай, давай, неси что-нибудь:
Мы выпили все, что у меня было. Было немного - грамм двести коньяка 'Белый аист', хранившегося бог весть с каких времен на верхней полке пенала. Не помню даже, кто принес эту бутылку (я коньяк не люблю и никогда не покупаю), но действие ее было и впрямь благословенно - я расслабился и даже повеселел, а с лица Олега сошли мертвенная бледность вкупе с затравленным выражением.
- Так что ты хочешь узнать, мой спаситель? - спросил он, убедившись, что последние капельки целебной влаги перетекли из рюмки в его глотку.

Я хотел сказать, как и подобает культурному человеку, деликатно и вежливо, что-то вроде 'Как ты мог сблизиться со столь непривлекательной особой?'. Но в последний момент что-то во мне перемкнуло, и я спросил прямо и откровенно:
- Как у тебя встало на такую макаку?
- Пьяный был, - меланхолически сообщил Кнежевич.
- Вот видишь! - я сокрушенно покачал головой. - А сколько тебе говорили, что пить вредно?
- Я знал, что вредно. Но не думал, что настолько, - с той же интонацией продолжил Олег.
- А потом? Когда протрезвился?
- Испугался, конечно, и убежал. Но потом, знаешь, уж если быть откровенным: я стал даже гордиться собой.
- С чего?! - искренне изумился я.
- Ну как с чего: Вот, мол, с такой - и то смог.
- Дурак! - заметил я в том же элегическом тоне, в каком говорилось все остальное.
- Конечно.
- И ты стал встречаться с ней, чтоб снова доказать себе?
- Да нет, я ничего не доказывал. Я ее вообще потом полгода не видел.
Она вроде звонила: но я не уверен, что она: В общем, она исчезла с моего горизонта. Я даже не знал, как ее зовут.

- Ага, - я поднял указательный палец, словно это обстоятельство было очень важно. - Ты даже не знал, как ее зовут. А через полгода:
- Начался триллер, - Кнежевич чуть-чуть подался ко мне и понизил голос - как дети, начиная рассказывать страшилку. - 'Кошмар на улице вязов видел'? 'Ребенка Розмари' видел? А 'От заката до рассвета'?
- Видел, видел.
- Вечером, около десяти, мне позвонили в дверь. Я открыл. В мою квартиру ворвались какие-то люди и начали кричать, что я обязан жениться, иначе мне будет плохо. Час ушел только на то, чтобы понять, кто они!
- А когда ты понял:
- Естественно, я жениться отказался. Они полезли драться. Я не трус, но учти, их было пятеро (!) на одного.
- Вызвал бы милицию:
- Какой ты умный, сидя дома в кресле! Она написала телегу, что я ее изнасиловал, и они размахивали этой поганой бумажкой перед моим носом, как знаменем!
- Пусть докажут!
- Ага, они будут доказывать, а я буду в СИЗО сидеть. Посмотрел бы я на тебя, Рыжов, на моем месте! Ты что, не знаешь таких историй? С луны свалился?
- Нет, погоди. Почему они пришли именно к тебе? И где она была полгода?
- Они пришли ко мне, потому что она знала от кого-то, где я живу. Серега, эта история эле-мен-тар-ная при всей своей дикости. Она из какого-то глухого прикарпатского села. Ты ж знаешь, какие там патриархальные нравы. Она учится во Львове в каком-то техникуме. Ей 18 лет. Уродливая девочка вырвалась на свободу и залетела, причем, по-моему, она сама не знает от кого. Пока не вырос живот, она молчала о своей беременности, а потом, когда ей чуть ли не нож приставили к горлу, указала на первого встречного - то есть на меня. Понимаешь?

Я кивнул - что ж тут было не понять. Напротив нашего дома расположены рабочие общежития, заселенные выходцами из окрестных деревень, переселившихся в город при советской власти. В одном из таких общежитий - в бытность мою студентом - произошла маленькая трагедия, о которой моей матери рассказала пани Мария (а мать, соответственно, мне). В рабочей семье забеременела 16-летняя девочка. Когда ее отец узнал об этом, то устроил страшный скандал и зверски ее избил. Интересно, что главным мотивом негодования был 'позор перед соседями'. Конечно, мысль о том, что соседи ничего б не узнали, не устраивай они скандала, в голову защитнику традиционных ценностей не пришла. Девочка решила, что жизнь ее закончилась, и наелась снотворного. Жизнь ей спасти успели, здоровье - нет. Утратив способность быть матерью, она сильно посадила и почки и навсегда осталась инвалидом.

Конечно, в таких ситуациях (как и в любых других) многое зависит от людей. Двоюродная деревенская сестра моей матери также родила в 17 лет без мужа, но ее никто не избивал и из дому не выгонял (впоследствии она вышла замуж). Здесь Олегу, очевидно, крупно не повезло.
- Но ты-то веришь, что ребенок не мой?
- Верю. Так, значит, тебя запугали заявлением об изнасиловании?
- Не только. Я так быстро не сдался. Сережа, я стоял как Брестская крепость - три месяца! Что там было - не передать. Мать чуть не довели до инфаркта, настроили против меня весь дом, где я живу: очень жалели, что я сейчас формально безработный и нельзя ко мне на работу придти! Звонили в любое время дня и ночи с угрозами. Дохлую кошку подбросили под двери. Я пытался спрятаться у одного кореша - нашли! Ты что думаешь, я помешался, что так дергаюсь? Я эту публику хорошо изучил! Хотел сбежать - поймали на вокзале! Паспорт отобрали, а последние два дня ее брат и этот бугай из села ночевали у меня дома. Чтоб не утек в последнюю минуту.
- Но ты пытался объяснить им, что ты не причем?
- Сережа, для нее вернутся домой с внебрачным ребенком смерти подобно. Им всем нужен муж, любой ценой, чтоб прикрыть грех.
- Так сделала б аборт, какого черта она тянула столько времени! Что она говорит по этому поводу?
- Не знаю. Ты думаешь, я с ней разговаривал? Я ее видел два раза и мельком. Да и говорить не хотелось.

Воцарилось молчание. Олег, склонив голову, с похоронным выражением лица, снова переживал недавние события, а я пытался переварить только что рассказанную дикую историю. Сама по себе история была не сложна - сложно было увязать ее с Олегом.
- И они в итоге взяли тебя измором? - робко спросил я.
- Как видишь. Я устал, Сережа. Всему есть предел. Но не думай, я сломался не от одних угроз.
Олег тяжело поднялся с кресла и повернулся спиной, на которой видны были обширные зеленоватые синяки. Я присвистнул.
- Тебя били?
- Убить обещали.
- Триллер, - выдохнул я, повторив определение Олега.
- Все теперь понял?
- Да уж:
- В милицию я пойти не мог, следом они бы кинулись за мной со своим заявлением. Сбежать не удалось. Меня плотно взяли в осаду. Драться один против пятерых я не умею. Серега, меня затравили.
- Но ведь: у тебя есть разные знакомые: неужели ты не пробовал нанять кого-то, чтоб от них избавиться? Да я б тебе сам последнее занял, обратись ты ко мне пораньше!
- Да, - горько сказал Олег, - я дошел и до последней черты. Думал, если они не понимают слов, так пуля их остановит. Меня свели с одним авторитетом:
- И что он сказал?
- Сказал, что проблем нет. По куску за человека, и проблема решится.
- То есть по тысяче баксов?
- Ага. Где мне взять такие деньги, чтоб угробить всю эту ораву?! На них
надо штук десять, не меньше.
- А что твои близкие?
- Что они? Устали и тоже бояться. И потом, Сережа, не мне тебе объяснять: когда зовешь пить и веселиться, все друзья прибегают через пять минут, а когда у тебя серьезные проблемы, все срочно заняты.
- Ты не совсем справедлив. Надо было сказать мне:
- И чтоб ты сделал? Взял свой огнемет и пошел мочить в сортире?
Осознав справедливость упрека, я промолчал.
- И все-таки, почему они уверены, что этой твой ребенок?!
- Се-ре-га! - застонал Олег. - Хоть ты не издевайся!
- А вдруг она умрет от родов? - попытался я подарить другу хоть тень надежды.
- Хорошо бы, - вздохнул Олег. - Но на такое счастье я уже не рассчитываю.
Или найти настоящего отца:
- Ага. Счас.
Внезапно за окном послышались протяжные гудки автомобилей: так сигналят, когда едет свадьба. Под окнами моей квартиры проходит дорога, и по субботам, особенно в летне-осенний период, эти звуки не редкость; к тому же чуть дальше техникум и кафетерий, где часто играют свадьбы. Услышав звук, Кнежевич вздрогнул всем телом. На всякий случай я встал и вышел на балкон: в конце улицы виделся стремительно удаляющийся кортеж машин.
- Свадьба проехала: - сообщил я, вернувшись в комнату.
Еще одного идиота захомутали: Серега, сколько я могу у тебя прожить?
- Сколько хочешь.
- А конкретно?
- Мои вернутся домой через две недели. Думаешь переждать?
- Не знаю, что думать, что делать. Пока больше ничего в голову не приходит.
- О чем речь, конечно, живи, - сказал я абсолютно искренне. Я уже понял, что эту комедию мне придется досмотреть до финальных титров - хочу я того или нет.
Самое худшее, что может сделать даже званый гость - это продлить свой визит до момента, когда единственным занятием хозяина будет, говоря словами поэта, 'вздыхать и думать про себя: когда же черт возьмет тебя?'. Для званого гостя этот миг наступает в среднем после пяти-шести часов пребывания в гостеприимном доме. Само собой, для незваного и нежданного гостя (каким был Кнежевич) 'момент истины' наступает куда быстрее, но я в течении почти суток мужественно боролся с поднимающимся во мне раздражением, памятуя о необычности ситуации и давности нашего знакомства.
Два дня (два дня!) Кнежевич услаждал мой взор своим присутствием. Он спал, жрал пищу, приготовленную мной и нес всякую чушь: все перипетии насильственной женитьбы нанесли душевному равновесию Кнежевича слишком серьезный ущерб, чтобы он был приятным собеседником. Все разговоры Олега сводились к тому, какой он был идиот раньше, когда зачитывался мемуарами Казановы, и какой он будет умный теперь, когда покончит с женщинами раз и навсегда. Кроме однообразных разговоров, ничего не происходило: никто не обрывал телефон и не ломился в двери - как следовало ожидать.

Когда Кнежевич на обед в понедельник сожрал последнюю порцию макарон, история трагикомической женитьбы моего приятеля начала меня бесить. Макароны я намеревался съесть сам, но в качестве гостеприимного хозяина принужден был наблюдать, как пища перекочевывает с тарелки в утробу сбежавшего жениха.

В качестве моральной компенсации Кнежевич рассказал о забавном эпизоде своей ранней юности, когда он, будучи студентом второго курса, решил немного подзаработать в качестве экскурсовода, рассказывая львовянам и гостям нашего города о художественных сокровищах Львовской картинной галереи. Подрабатывал Кнежевич так довольно долго - 3 дня. На четвертый день он несколько устал и допустил роковую оговорку по Фрейду, неправильно представив картину малоизвестного итальянского художника XVII века Джанфранко Пучинелли 'Молодой венецианец с гитарой в гондоле' (холст, масло); у Кнежевича картина получила название 'Молодой венецианец с гитаной в гондоне'.

По нынешним временам в этой ошибке нет ничего ужасного, тем более что Кнежевич тут же спохватился, покраснел и исправился; к тому же даже строгий историк не нашел бы в новом названии ничего невозможного, поскольку в Венеции XVII наверняка хватало и гитан, и презервативов.
К сожалению, ошибка эта была сделана в уже далеком 1988 году, и к тому же перед экскурсией шестиклассников под предводительством заслуженного учителя Украинской ССР, Героя труда и методиста-новатора Антонины Теодозиевны Гриб. Опытный педагог не позволил вопиющему нарушению всех моральных и профессиональных норм остаться незамеченным и тут же направился к директору галереи с требованием немедленно разобраться с сомнительным экскурсоводом, к тому же одетым в майку иностранного производства с непонятной надписью.

Тщетно директор галереи пытался понять, что случилось, потому что Антонина Теодозиевна, разумеется, наотрез отказывалась произнести ужасную оговорку Кнежевича; сам же Олег, вызванный на ковер, заявил, что не помнит, какие именно буквы в названии картины маэстро Пучинелли он произнес неправильно. Возможно, будь на месте товарища Гриб другой, более нормальный человек, неприятный инцидент естественным путем замялся бы и сошел на нет. Но заслуженный педагог произвела кавалерийскую атаку, достойную Чапаева, с такой убедительной интонацией произнося свинцовую фразу 'привлечь к ответственности за растление несовершеннолетних', что директор счел за лучшее послать Кнежевича к чертовой матери. На том и закончилась его карьера экскурсовода.

- Да, - сказал я мрачнее, чем ожидал мой собеседник, - это, конечно, интересно. Но ты б позвонил домой, подпольщик.
- Ты что! Меня вычислят!
- Как они узнают, откуда ты звонишь? Разве у тебя телефон с АОН-ом?
- Нет:
- Так звони! Пора узнать, что происходит.
С час Кнежевич колебался и сомневался, а я его уговаривал. Закончились переговоры тем, что я послал Кнежевича в далекий край и сам набрал номер. Через несколько секунд в трубке послышался грустный голос мамы Олега:
- Алло!
- Добрый день! ('Какой он добрый!' - шипел за спиной Кнежевич). Олега нет? А кто-то еще, кроме вас, в квартире есть? Нет? Отлично, передаю трубку. Поговори с матерью, придурок, - прошипел уже я. - Она, небось, извелась вся.
Олег вздохнул и взял трубку.
- Мама, это я! Да все в порядке! Жив и здоров! Не плачь, я ж говорю, что все в порядке! Неважно, где я: Что? Что?

Никогда я не видел такой смены красок и выражений на лице одного человека: Олег сначала мертвенно побледнел, потом залился багровым румянцем, потом вздрогнул всем своим длинным телом, сел прямо на пол и дико, неистово захохотал. Его затрясло почти как эпилептика во время припадка, глаза неистово засверкали, он выронил телефонную трубку и начал кататься по полу, стуча кулаками.

Мороз пошел у меня по коже. 'Помешался! Только этого мне хватало! Что теперь делать? Вызывать бригаду?' Тут мне пришло в голову, что для начала можно попробовать менее сильные средства, и я ринулся к аптечке за валерьянкой и на кухню за водой. Лекарство подоспело вовремя: изнуренный приступом неистового хохота, Кнежевич еле дышал, на лбу его выступил холодный пот.

Я еле-еле отпоил его холодной водой, изведя весь пузырек валерьянки, потом помог лечь на диван. Когда к бледному Олегу вернулись прежние краски, а взгляд приобрел нормальное выражение, я осторожно решился спросить:
- Что тебе сообщила мама? Ты можешь говорить об этом?
- Теперь могу, - довольно бодро отозвался Олег. - Ты знаешь, что случилось? Она родила!
- Да? - пробормотал я, по-прежнему ничего не понимая.
- Она родила черного ребенка! Черного, как подошва! Понимаешь? Черного! А я-то: А меня-то:

В последующие полчаса Олегу пришлось отпаивать валерьянкой меня.
- Знаешь что, - сказал я, придя окончательно в себя.
- Что?
- Я предлагаю новую формулу для аутотренинга, облегчающую и успокаивающую сознание. Не 'Мои руки тяжелеют и теплеют', а 'я холост, я холост, я холост!'
- Это точно, - ответил Олег и тихонько засмеялся легким смехом только что выздоровевшего от тяжелой болезни. - Я холост, я холост, я холост: Ура! Я холост! Я никогда не женюсь! Да здравствует жизнь!

:Кнежевич женился ровно через семь месяцев - правда, уже по любви.
 
Rambler's Top100 List.ru - каталог ресурсов интернет