Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
Письма издалека
 
Говорят, легче примирить кошку с собакой, чем невестку со свекровью; но Таисья Ивановна ладила со своей невесткой Галей, женой старшего сына, как не каждая мать ладит с дочерью. Впрочем, вся семья Веретенниковых, живших в небольшом уральском городке, была на редкость дружной, хоть и небольшой. Таисья Ивановна, Федор, старший, его жена Галя, да младший Андрей - вот и все семейство. Правда, к июню 41-го ожидалось прибавление - Галя ждала ребенка. 21 июня она родила здорового, крепкого мальчика. А 22-го началась война.

Прощание с отправлявшимися на фронт сыновьями в маленьком домике Веретенниковых ничем не отличалось от миллионов таких же прощаний по всей стране: так же из последних сил держалась и в конце концов разрыдалась на шее у мужа жена, так храбрился младший, восемнадцатилетний юноша, так же ничего не понимая плакало дитя и белела лицом мать, благословлявшая сыновей. Но когда калитка захлопнулась за сыновьями, Таисья Ивановна не заплакала и не бросилась обнимать в тягостной муке прощания невестку, а молча повалилась на пол, как куль с мукой. Старый фельдшер, приведенный младшей сестрой Гали, Александрой, востроглазой девчонкой, первокурсницей педагогического техникума, внимательно осмотрел пришедшую к тому времени в себя Таисью Ивановну, тщательно прослушал сердце и задал странный вопрос:
- Вы знаете, что у вас порок сердца?

Таисья Ивановна, едва закончившая три класса церковно-приходской школы и проработавшая всю жизнь уборщицей, не только не знала о своем диагнозе, но и слов таких не ведала. Фельдшер объяснил, что порок сердца означает изъян в его сложении, но, судя по тому, что Таисья Ивановна прежде на сердце не жаловалась, ее изъян маленький, с жизнью совместимый и в лечении не нуждающийся.

- С ним можно прожить до восьмидесяти лет, только вы должны беречь себя и избегать волнений.
В сенях Александра спросила фельдшера, чем чревато нарушение его рекомендации.

- Тем, что от сильного волнения она умереть может. Сама видела: там, где у здорового человека сердце бы заболело, она сознание потеряла. А там, где здоровый человек упадет в обморок, у нее сердце откажет.

Александра не утаила слова фельдшера от Гали: когда Таисья Ивановна уснула, сестры тихонько обсудили положение и решили страшное предсказание ей не передавать, но беречь и помогать ей где только можно.

Слово свое они сдержали. Галя и перебравшаяся в дом к Веретенниковым Александра старались всячески облегчать жизнь Таисье Ивановне, но не в тяжелых ведрах с водой и не в ночных пробуждениях от плача маленького внука, названного в честь прадеда - Иваном, была главная нагрузка для ее нездорового сердца. Всю жизнь носила Таисья Ивановна воду и мало спала, и тяжести не ощущала; а теперь болела душа день и ночь за сыновей - своих, родных, и за сыновей соседки Глаши, и за мальчонку Потаповых, ровесника Андрея, и за Павлушу, озорного, веселого шофера, привозившего в их столовую мешки с крупой - за всех, кого она знала, и за миллионы незнакомых, незнаемых ни в лицо, ни по имени, но ощущаемых такими же родными, как свои. А дела на фронте были плохи, официальные сводки были тревожными, а шепотом и вовсе говорили страшное.

Осенью перестал писать Андрей. Последний треугольник пришел от него из-под Киева: он кланялся матери, передавал привет Гале и крохотному племяннику, писал, что приобрел много настоящих друзей, и что победа будет за нами. И замолчал. Галя и Александра утешали Таисью Ивановну, что письма, верно, не доходят из-за крайне напряженной обстановки на юго-западном фронте. Таисья Ивановна поверила, тем более, что такое же предположение высказал и Федор.

Ни похоронки, ни извещения о пропаже без вести не приходило ни в 1941, ни в 1942, ни в 1943-м. Три года ждала Таисья Ивановна хоть какого-то известия от младшего сына, а дождалась похоронки на старшего. Федор Веретенников с честью погиб под Сталинградом. Посмертно представили его к награде, но какая награда может хоть на миг облегчить страшную муку матери, утратившей сына? И нет таких слов, чтобы утешить 23-летнюю вдову, которую трехлетнее дитя дергает за руку 'Мама! Мама, зачем ты плачешь?' - дитя, которое никогда не увидит своего отца.

После известия о гибели Федора Таисья Ивановна слегла надолго и всерьез - так всерьез, что доктора сочли нужным предупредить Галю и Александру: второй приступ она не переживет.
- А если не будет приступа?
- Тогда, может, доживет до старости.

Таисье Ивановне исполнилось всего сорок четыре года, но после гибели старшего сына она сильно сдала: волосы побелели, лицо осунулось, глаза ввалились. Ей оставалась одна утеха - внук, и одна надежда - на возвращение Андрея. Надежду эту в ней всячески поддерживала Александра, рассказывая разные истории, слышанные ею от людей: о бегствах из плена; о бойцах, вышедших из окружения; о партизанах во вражеском тылу; об инвалидах, не желающих возвращаться домой, чтоб не быть в тягость ближним.

- Да как же так можно, - недоумевала Таисья Ивановна, - да разве свой, родной человек может быть в тягость? Даже если без рук, без ног - лишь бы живой! Лишь бы живой!

- Я думаю, Андрей непременно найдется. Если не сейчас, то после войны, - Александра столько раз повторяла эти слова, что сама в них поверила. И впрямь, почему бы ему не найтись? Другие ведь находятся, и даже после похоронок воскресают (был в их городке такой случай).

Все надежды умерли погожим апрельским вечером 1944-го, сухим и на диво теплым, когда в дом Веретенниковых принесли запоздавшее письмо. В нем была похоронка на рядового Андрея Веретенникова и пояснение, почему она запоздала: только теперь нашли на освобожденной земле останки его взвода, похороненные с честью. В письме был и адрес, где похоронили: село, район, область.

Таисьи Ивановны дома не было: ушла к соседке; Галя гуляла с Ванюшей. Письмо приняла Александра, не сумевшая сдержать естественного любопытства и жестоко за него наказанная - свинцовым грузом выбора, свалившегося на ее душу. Семь часов вечера. Через полчаса, много через час придет Таисья Ивановна, спросит, как всегда, не было ли писем. И она протянет ей смерть, потому что врачи сказали: второго приступа она не переживет. Солгать? Сказать, что ничего не получала? Сделать вид, что ничего не было? И дальше тешить несчастную мать надеждами, зная теперь уже, что им вовеки не сбыться?

В чистой горнице было чисто и просторно. Лучи предзакатного солнца золотили простые березовые половицы, делали ослепительно белой старенькую, но тщательно выстиранную скатерть на столе. И так смотрела в своем отчаянии Александра на это праздничное солнце, словно ждала от него чуда, словно могло оно расплавить, как льдинку, лежащее на столе письмо. Каких-то полчаса длилась эта мука, но Александре она показалась вечностью и запомнилась навсегда.

Скрипнула калитка. Александра схватила письмо и спрятала его в карман. Вошла Таисья Ивановна, порозовевшая, приободрившаяся, чего с ней давно не бывало.

- Галя с Ванюшей еще не пришла? Пусть гуляют, такой вечер хороший, настоящая весна! Знаешь, у Сергеевны женщина одна была, так она про племянника своего рассказывала. Про него пришло, что пропал без вести, плакали все, а через месяц от него письмо пришло! Перепутали с однофамильцем, представляешь?

Глаза Таисьи Ивановны сияли, точно чужая удача приближала возвращение ее младшего сына. И Александра поняла, что ничего не скажет сегодня.
Ничего не сказала она и завтра, и послезавтра. На третий день Галя, более наблюдательная и лучше знавшая свою сестру, чем свекровь, заметила, что с Александрой что-то не так, вынудила ее сознаться. Разговор произошел поздно вечером, когда Таисья Ивановна уже спала.

Сестры, поплакав немного, стали размышлять, что делать дальше. Ничего, впрочем, они не придумали, кроме молчания - как-нибудь доживем до конца войны, а там видно будет. Так и осталась запоздавшая похоронка тайной, только теперь ее мужественно хранили двое, а не одна.
Через год пришла Победа, гремящая салютами, сияющая небывалой радостью, оплаченная великими муками, отвоеванная небывалым мужеством. Как и повсюду, плакали от счастья и в домике Веретенниковых, но к радости двух его обитательниц примешалась тревога, когда третья, утирая слезы, сказала:
- Теперь и Андрюша вернется. Я чувствую:

Когда все, кто выжил и уцелел, вернулись, и на тихих улочках маленького города вновь появились мужчины - еще в военной форме, часто на костылях, измученные после ранений, но радостные, сияющие - победители! Александра поняла, что надо что-то делать. Таисья Ивановна собиралась ехать в Киев, словно подталкиваемая неким инстинктом. Допустить этого никак было нельзя, но и отговаривать было опасно. Галя и Александра убедили отложить поездку на месяц - пока Александра не вернется из Свердловска, куда ее послали на курсы методистов.

Как ни увлек Александру большой город, какими интересными не были новые знакомства, в сознании неотступно стучало, как метроном: что делать? Надо предоставить Таисье Ивановне убедительные доказательства, что Андрей жив, но не может приехать. Проще всего написать письмо от его имени - в доме хранилось несколько его школьных тетрадей, а Александра еще в школе удивляла подружек умением подделываться под любой почерк. Но что написать? Написать, что болен, лежит в госпитале - так Таисья Ивановна рванет туда:. А куда? Не в госпитале Андрей, а на кладбище. Одно время Александра, прочитав рассказ А.Толстого 'Русский характер', уже сочиняла письмо от имени изуродованного войной Андрея: не хочу, мол, возвращаться, пугать вас своим видом, не ищите меня: Но выходило не слишком убедительно, да и Таисья Ивановна не успокоится, станет искать.

Решение нашлось неожиданно. В доме новой знакомой, приятельницы по курсам, Александра увидела пачку необычной трофейной бумаги, которую привез ее старший брат, инженер-чертежник. Александра попросила в подарок листок с готическими водяными знаками, и воображение мгновенно нарисовало ей всю картинку.
Ждала возвращения Александры из Свердловска Таисья Ивановна, даже пирог испекла, но и не догадывалась, какую радость привезет ей сестра невестки. Через не третьи - десятые руки - дошло до нее письмо Андрюши - на чужой бумаге с непонятными знаками, измятое, заляпанное кровью. Сын живой - живой! - но в плену, в лагере военнопленных, или, точнее, был там, когда писал письмо - в апреле сорок пятого. Человек, передавший Александре письмо, сказал, что лагерь тот был где-то в Австрии, в зоне, теперь занятой американцами.

Опасаясь разоблачения, Александра написала даже не письмо, а так - записку, полную умолчаний. Подумать можно было что угодно - даже то, что Андрей пошел к власовцам (и Александре горько было, и просила она прощения у геройски погибшего, что наводит тень на его память), и Галя с сестрой легко уговорили Таисью Ивановну никому то письмо не показывать и про него не рассказывать. Времена были суровые, и осторожность была не лишней.

Долго не было новых известий от Андрюши, и в сердце матери снова поселилась тревога. Жив ли? Что с ним? Александра, к тому времени вышедшая замуж, придумала новый способ успокоить Таисью Ивановну. Золовка Александры находилась с мужем-военным в ГДР, и Александра уговорила ее отправить из ближайшего городка открытку с коротким текстом: 'Мама, я жив-здоров, живу в Германии, работаю, часто вспоминаю вас, брата, Галю. Как там мой племянник? Больше писать не буду. Бог даст, свидимся когда-нибудь'.

Фокус был в том, что открытку из Восточной Германии Александра намеревалась выдать за открытку из ФРГ. И хотя на марках были изображены Маркс и Энгельс, ее замысел вполне удался. Простодушная Таисья Ивановна марки и штемпели не рассматривала: ей хватило явно немецкой открытки, пришедшей из заграницы. Душа ее успокоилась и приняла неизбежное: младший ее жив, относительно благополучен, но увидеться им не суждено, да и переписываться не выйдет. С этим знанием, тщательно скрываемым даже от соседей, прожила Таисья Ивановна еще 15 лет, дожив до свадьбы внука, и умерла тихо, во сне - больное сердце остановилось само, исчерпав все резервы.

После поминок Галя, готовящаяся теперь сама стать бабушкой, спросила сестру:
- Саш, тебя совесть не мучит?
- Нет.
- А я столько раз хотела правду рассказать, но все время что-то останавливало.
- Ну и дура была бы. Видишь, сколько она прожила!
- И до последнего верила, что увидится с Андреем. Кстати, надо бы на могилу его съездить. Теперь таиться не от кого:

Измученная переживаниями и хлопотами, Галя - так и не привыкшая к тому, что зовут ее теперь Галина Александровна, уснула, едва опустив голову на подушку. И увидела, как скрипнула калитка, и в дом вошла свекровь - бодрая, необычно свежая, в нарядном крепдешиновом платье, которое уже лет десять как пошло на тряпье. На лице ее играла лукавая улыбка.

- Не ожидала от тебя, Галя. Сеструха твоя всегда была чертенком, а вот ты степенная, рассудительная.
- А что такое, Таисья Ивановна? - смутилась Галя.

- Как что? Прибываю я, значит, по месту, а меня извещают: вас сыновья ждут. Я думаю: как 'сыновья'? Неужто Андрюша умер неожиданно? Входят они - молодые, красивые, обнимают меня, и Андрюша говорит: 'Как долго не виделись!' Эх вы, девчонки! 20 лет он меня там ждал, а вы мне голову морочили. Но я не в обиде! Смешно просто, что за нос меня так ловко водили. А теперь нам хорошо:

Галя проснулась с бешеным биеньем сердца и долго не могла придти в себя.
Через несколько дней ее навестила сестра. Александра - Александра Александровна - казалась чем-то встревоженной. Когда сестра спросила ее напрямик, та ответила:
- Знаешь, мне Таисья Ивановна снилась, и сказала:
- 'Но я не в обиде! Смешно просто, что за нос меня так ловко водили. А теперь нам хорошо:'
- Откуда ты знаешь? - вскрикнула Александра, но сестра вместо ответа молча ее обняла.
 
Rambler's Top100 List.ru - каталог ресурсов интернет